Читать книгу Тайна в парижской квартире - - Страница 8

СОЛИН

– Более двухсот лет существует Ведьма Шитья, хранительница наших секретов и учительница нашего ремесла. Наш дар передается по наследству, титул переходит из поколения в поколение. Когда мать откладывает иглу, дочь ее берет. И так продолжается Работа.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

17 января 1940 г. – Париж

Пока что, кажется, ничего не изменилось. Столики в уличных кафе по-прежнему полны посетителей, кофейни – художников и философов, потягивающих бесконечные чашки черного кофе, грызущих жизнь, как кость. Шеф-повара готовят, вино льется рекой, кинотеатры привлекают привычную толпу, а мода остается главным развлечением парижанок. Что еще важнее – по крайней мере, для Руссель – молодые влюбленные продолжают жениться. Маман говорит, это из-за гитлеровских войск, что несутся по Европе, словно саранча. Перспектива увидеть солдат на наших улицах нервирует всех, и невесты отчаянно пытаются попасть под венец, пока не случилось худшее.

Каждый день мы просыпаемся под сообщения о новых зверствах. Женщина, бежавшая из Берлина с престарелыми родителями, рассказала Маман о той ночи, когда десятки евреев из её района были отправлены в лагеря, их синагоги сожжены, предприятия разгромлены, а улицы, где они жили и работали, усеяны осколками стекла. Ту ночь назвали «Хрустальной» – Ночью разбитого стекла. Мы, конечно, слышали об этом по радио, но не так, как она рассказывала.

А сегодня утром сообщают, как матери сажают детей в поезда, отдавая их незнакомцам, чтобы спасти от грядущего. Маман рыдает уже несколько часов, то затихая, то снова начиная. Она стремительно худеет, лицо стало таким исхудавшим, что кости проступают сквозь кожу, а кашель усиливается с каждым днём. Она отказывается идти к врачу, уверяя меня с пугающим спокойствием, что это ничего не изменит. Между нами больше нет притворства. Она умирает, а я могу лишь наблюдать.

– Долго это еще продлится? – спрашиваю я, когда она выключает радио и откидывается на подушки. – До того как они придут в Париж, я имею в виду.

Она отворачивается, кашляя в платок, прерывистый хрип, от которого задыхается и бледнеет.

– Они всё ближе с каждым днём. Не остановятся, пока не захватят всё.

Её ответ не удивляет. То же самое говорят и по «Радио Лондон».

– Они уже захватили половину Европы. Зачем им Париж?

– Они хотят очистить всю Европу. Многие умрут. А те, кто выживет, потеряют всё.

Я киваю, потому что сомневаться в её правоте уже не приходится. Каждый день приносит новые ужасы. Рейды и облавы. Поезда, что пересекают Европу, загруженные заключенными для лагерей. Коммунисты. Евреи. Цыгане.

– Тогда никто не будет в безопасности?

– Те, кто готов закрыть глаза и подчиниться, – только они. Иные даже наживутся на этом. Остальные придут со своими косами и скосят всякого, кто встанет у них на пути. А меня здесь не будет. Некому будет тебя защитить.

Хочу сказать, что она ошибается, что поправится и всё будет хорошо, но мы обе знаем – это неправда. Поэтому я молчу.

– Я получила письмо от Лилу, – резко говорит она.

Эта новость лишает меня дара речи. Мама так и не простила сестру за то, что та влюбилась в англичанина и сбежала, чтобы выйти замуж. Он был богат и красив, имел квартиру в Лондоне и загородный дом, где держал лошадей и овец. Мне всё это казалось ужасно романтичным. Маман же видела ситуацию иначе и не проявила никаких эмоций, когда пришло известие о смерти мужа Лилу. Она разорвала письмо в клочья и бросила в огонь, бормоча, что так и должно было случиться, и сестра получила по заслугам за то, что бросила нас. Теперь, спустя больше десяти лет, пришло новое письмо.

– Я не знала, что вы с Лилу переписываетесь.

– Война всё меняет, – сухо отвечает мама. – И было… что сказать.

– Ты сказала ей, что больна?

– Она сказала, что тебе нужно приехать.

Я смотрю на неё.

– В Лондон?

– Без тебя?

Её глаза сверкают, в них лихорадочный блеск смешался со страхом.

– Разве ты не видишь? Им не нужна причина! Но они её найдут. Люди всегда найдут способ оправдать свою ненависть и дать другим повод подчиниться. Они вкладывают слова в уста, внедряют их, как вирусы, и смотрят, как те расползаются. Люди здесь, в Париже, люди, которых мы знаем, заразятся. И когда лихорадка распространится, они будут указывать пальцем на любого, кто, по их мнению, может их спасти. Пожалуйста, умоляю, уезжай к Лилу.

– Как я могу уехать? – слова вырываются резче, чем я хотела, но она просит невозможного. Мы никогда не были близки – не так, как большинство матерей и дочерей, – но она моя мать. Я не могу её просто бросить. – Ты так слаба, что не спускаешься по лестнице и едва можешь есть сама. Если я уйду, некому будет о тебе заботиться.

– Ты должна, Солин. Ты должна уехать. Сейчас же.

– А как же Работа? Кто-то должен быть здесь, чтобы делать Работу.

– Работы не будет, Солин. Не будет невест, потому что не будет женихов. Мужчины уйдут. Все.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Я слышала истории о прошлой войне, о нехватке мужчин на выданье потом, потому что они ушли воевать и не вернулись. Не думала, что это повторится. Но, конечно, она права. Заказов уже почти нет, и будет только хуже. А потом? И всё же я не могу сделать то, о чём она просит.

– Я не оставлю тебя здесь одну.

– Маленькая дурочка! – у неё вспыхивают глаза, и она хватает меня за запястье. – Думаешь, что-то изменится, если ты будешь здесь, когда придёт мой час? Сможешь остановить то, что со мной происходит? Не сможешь. От этого нет никакого волшебства. Как и от того, что грядёт. Тебе здесь больше нечего делать.

Когда-то у меня был отец, человек, которому удалось хоть раз привлечь Эсме Руссель в свою постель. Я не знаю его имени. Знаю лишь, что он был музыкантом, учившимся в Париже, и уехал, не женившись на ней. Маман никогда о нём не говорила, и Лилу странно молчала на этот счёт, несмотря на моё любопытство. Так он и остался тенью, безымянной ошибкой, расплатой за которую стала маленькая девочка.

Лилу, что остригла волосы, подрумянила губы и называла меня «ma pêche». Та, что последовала за сердцем, вышла за своего британца и оставила Париж далеко позади. Она отличалась от Маман во всём, и я её обожала. Она не жаловала правила и не верила в сожаления – или в грех, который, по её словам, был уловкой, чтобы заставить женщин извиняться за свои желания. Как же я мечтала быть на неё похожей в детстве – смотреть миру прямо в глаза, бросая вызов чужому мнению, следовать своим мечтам. Возможно, когда-нибудь так и будет, – но не тогда, когда Маман нужна моя помощь.