Читать книгу Тайна в парижской квартире - - Страница 5

СОЛИНИЯ

Мы можем отказаться от Дела, но Дело никогда не оставит нас. Оно будет бороться за нас, снова и снова возникая на нашем пути, пока мы наконец не обратим на него внимание. Вот что значит быть избранным.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

29 мая 1985 г. – Бостон

Я вздрагиваю, когда ровно в восемь утра звонит телефон. Мне давно уже не звонят, или, по крайней мере, не так часто, а если и звонят, то редко до того, как я допью кофе. Я жду, пока он смолкнет, наполняя графин и нажимая на поршень кофеварки, надеясь, что тот, кто это делает, повесит трубку. Мне не с кем говорить.

Телефон продолжает звонить. Я поднимаю трубку и тут же кладу её. Спустя несколько секунд звонок раздаётся вновь. Я снова вешаю трубку, не проронив ни слова, в надежде, что звонящий поймёт намёк и оставит меня в покое. Когда телефон зазвонил в третий раз, я сорвала трубку с рычага.

– Я ничего не хочу покупать!

Я уже готова была бросить трубку, как услышала резкий взрыв смеха. Знакомый и на удивление приятный звук, даже в это бескофеиновое время суток. Мой адвокат, а по совместительству – друг, полагаю, с которым мы не общались несколько месяцев.

– Дэниел Баллантайн, это вы?

– Да, это я. И звоню я не затем, чтобы вы что-то купили. Я хочу спросить, не хотите ли вы что-нибудь продать. Или, если точнее, сдать в аренду.

– О чём вы?

– Мне вчера вечером звонили. Интересовались недвижимостью в Фэрфилде.

Повисает пауза, вежливая, но неловкая.

– Ну, магазина там уже много лет нет, но кто-то действительно заинтересовался вашим зданием.

Меня будто обдало холодом в затылок.

– Кто-то хочет купить мой магазин?

– Кто?

– Агент не назвал имени своего клиента, но если этот человек нашёл меня, он явно провёл подготовку. Его зовут Бретт Глисон, из группы «Бэк-Бэй Лэнд». Они предложили встретиться.

– Оно не продаётся и не сдаётся.

Дэниел издаёт звук, который у него всегда вырывается, когда он на меня злится: нечто среднее между хрюканьем и вздохом.

– Солин, прошло уже три года – больше трёх, если начистоту, – и мы оба знаем, что открытие не планируется. Пожар нанёс серьёзный ущерб, и в целом…

– Ты имеешь в виду мои руки? – тихо спрашиваю я.

– Я имею в виду всё, Солин. Ты приехала сюда одна и вкалывала без устали, сделала себе имя буквально из ничего. Люди никогда не забудут фамилию Руссель и то, что она значила. Но теперь ты на пенсии. Зачем оставлять здание пустовать? Сейчас рынок аренды сулит огромные деньги.

– Мне не нужны деньги.

– Нет. Тебе точно не нужны. Но и воспоминания тебе не нужны. Может, пора отпустить их и двигаться дальше.

Его слова зажигают во мне искру.

– Думаешь, этого будет достаточно? Подпишу бумаги, кто-то другой въедет, и всё на этом закончится?

Дэниел вздыхает.

– Я не это имел в виду. Я знаю, через что ты прошла, и понимаю, почему тебе не хочется отпускать. Но ты бы и не отпустила. Не полностью. Хотя, честно говоря, я не уверен, что сейчас тебе полезно цепляться за это.

Я хмуро смотрю на кофейный пресс, тихонько проклиная его. Зачем ему было звонить сейчас, когда мне так хорошо удавалось притворяться, что я ничего не чувствую?

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

– Просто пообещай, что подумаешь.

Я вздыхаю, устав от этого назойливого натиска.

– Ладно.

– Ладно – это ты сдаёшь в аренду?

– Ладно – это я подумаю.

У нас много названий: цыгане, колдуны, белые ведьмы, шаманы. В Англии нас называют хитрым народом, хотя я всегда ненавидела этот термин. Возможно, потому что он рисует образ ловких мошенников, поджидающих, когда у доверчивого прохожего выпадет из кармана несколько монет, шарлатанов с их фальшивой магией и вульгарным шоуменством, сколачивающих состояния на раздаче банальностей. Мы не такие. Для нас Работа – это священное призвание.

Во Франции, откуда я родом, нас зовут *les tisseuses de sort* – Ткачи Заклинаний, – что, по крайней мере, ближе к истине. Мы обладаем определёнными навыками, талантом обращаться с такими вещами, как амулеты и травы, карты и камни, или, в нашем случае, с иглой и ниткой. Нас осталось немного, или, точнее, не так много тех, кто кормится этим ремеслом. Но некоторые всё ещё есть, если знать, где искать. И какое-то время я была одной из них, как моя мать и её мать до неё, живя в узких извилистых переулках Парижа, которые скромно именовали ремесленным кварталом.

Мы были Русселями, семьёй портних – точнее, модельеров свадебных платьев – но с особой специализацией. Невесте, надевшей в день свадьбы платье от Руссель, гарантирован счастливый конец. Мы – избранные, по крайней мере, так гласит история. Служанки *La Mère Divine* – Божественной Матери. И, как все служанки, мы должны смиряться со своей одинокой участью, жертвовать собственным счастьем ради служения другим. Подобно святым католическим сёстрам, чёрно-белым, как называла их тётушка Лилу, нас с юных лет учили, что счастливый конец уготован другим.

Дар, – утверждала мама, хотя, оглядываясь назад, я не уверена, что он когда-либо стоил своей цены. А цена была. С магией всегда приходится чем-то платить. И Руссели слишком хорошо усвоили цену неповиновения.

Зловредное проклятие – проклятие, передававшееся из поколения в поколение, – возникло потому, что один из нас, какая-то глупая Руссель, чьё имя давно забыто, однажды воспользовалась магией, чтобы украсть чужого мужа, нарушив первый принцип нашего кредо: не навреди.

Вероятно, это миф, хотя, подозреваю, как и в любом мифе, в нём есть крупица истины. А часто повторяемое становится правдой, подобно тому, как ровная капля воды пробивает себе путь сквозь камень. Так проклятие врезалось в нас, в мою мать, в её мать и в мать той – ещё дальше, предостерегая от несчастной участи тех, кто сбился с пути. Наши сердца должны оставаться наглухо запертыми, закрытыми для искушений, способных заставить нас забыть об истинном предназначении – дарить счастье другим. Так гласит катехизис Русселей. Но сердце часто требует своего, и Руссели пали жертвами как любви, так и её последствий. Суеверие, – скажут некоторые. Но я сама видела доказательства или, по крайней мере, слышала о них. Жизель, мать моей матери, брошенная мужем-неудачником после рождения второй дочери. Тётушка Лилу, овдовевшая, когда её красавец-муж британец въехал на машине в кювет в день их возвращения из свадебного путешествия в Греции. Маман, покинутая таинственным молодым любовником, когда оказалась беременной. И я, конечно же. Но это история для другого раза.

А пока вернёмся к Работе. Маман называла её священной, призванием, запечатлённым в наших сердцах задолго до нашего рождения. Полагаю, это тоже сближает нас с католическими сёстрами, хотя мы и не приносим официальных обетов. Наше имя – наш обет. Наша кровь – наш обет. Наш труд – амулеты, кропотливо вшитые в шов белого шёлкового платья, – наш обет. И за свою работу мы получаем щедрую плату.

В Париже, где мода и имябрание идут рука об руку, мы были никем. Фамилия Руссель вряд ли звучала в модных салонах, где высший свет потягивал шампанское и закусывал тропезиен. Подобные почести были уготованы таким домам, как Шанель, Ланвен и Пату. Но в более укромных уголках города, где женщины с определёнными навыками получали деньги за хранение чужих секретов, Маман, урождённая Эсме Руссель, дочь Жизель Руссель, была известна как Ведьма Платья.

Это имя перешло к ней после смерти моей бабушки и должно было стать моим, когда Маман наконец отложит иглу. Но я никогда не хотела носить его. Я унаследовала от матери дар владения иглой и намного превзошла её в дизайне, но никогда не могла сравниться с ней в колдовстве. У меня не хватало терпения на подобные вещи. Потому что мои мысли – мои мечты – лежали совсем в другой плоскости.

Маман изо всех сил старалась отучить меня от них. Она была суровой наставницей, быстрой на выговор и скупой на похвалу. Для неё я была эгоистичной и неблагодарной дикаркой, которая однажды пострадает, если не прекратит свои глупые мечтания и не покорится призванию. – Мечтательница! – огрызалась она, когда мои мысли блуждали и это отвлекало руки. Мечтательница. Я, конечно, заслуживала этого. Я и была мечтательницей. С восторженными глазами и фантазиями, как и подобает любой юной девушке.

И, как любая юная девушка, я хранила свои мечты в книге. Не в той, куда записывала наставления мамы, а в совершенно другой. В книге с чистыми белыми страницами, которые только и ждали, чтобы их заполнили мои собственные творения. Страница за страницей – наряды, которые я когда-нибудь создам и на которых поставлю своё имя. Платья, костюмы и потрясающие вечерние туалеты всех цветов радуги. Охристые, лазурные, баклажановые.

Таковы были цвета моих девичьих грёз. Увы, нам, женщинам, редко достаётся жизнь, которую мы выбираем сами. Вместо этого нашу судьбу выбирают за нас те, кто уверен, что знает лучше, и прежде чем мы опомнимся, из нас лепят кого-то незнакомого, переделывают по чужому образу и подобию. Для Русселей это особенно верно.

Семьдесят лет мы держали салон на улице Лежандр с небольшой квартиркой наверху. Он был не таким уж большим – маленьким, но элегантным, со ставнями на окнах и фиолетовой дверью, чтобы выделяться среди соседей. Фиолетовый – цвет нашего рода, цвет магии. Мы могли бы позволить себе более эффектную вывеску или нарядные брезентовые навесы, но наши клиентки ценили скромность почти так же высоко, как и дар Маман владеть иглой. И кто может их винить? Ни одна женщина, а уж француженка и подавно, не хочет, чтобы кто-то знал о её нужде в помощи в делах сердечных. Хотя многим она действительно была нужна. Тем не менее, многим отказывали, считая их несовместимыми с избранниками и, следовательно, неподходящими для свадебной церемонии.

Нельзя было просто прийти и заказать платье у Маман. Чтобы стать невестой Руссель, требовались три вещи: рекомендация прежней клиентки, обет скромности и абсолютная честность. Но даже тогда не было гарантии, что будущая невеста окажется достойной. Существовал процесс: испытания, которые нужно было пройти, вопросы, на которые нужно было ответить, и, конечно, гадание, которое проходило в маленькой гостиной Маман в задней части салона.

Потенциальная клиентка приходила в назначенное время. Одна. Никогда с матерью. Её всегда ждал поднос с угощениями – тарелка с печеньем и сладкий тёмный шоколад в тонких фарфоровых чашечках. Невеста усаживалась на стул с угощениями. Маман улыбалась своей обезоруживающей улыбкой над краем чашки, и начинались вопросы.

– Как давно вы знаете своего молодого человека? Как вы познакомились? Одобряет ли вас его мать? Одобряет ли его ваша? Вы обсуждали рождение детей? Были ли вы с ним близки? Доставляет ли он вам физическое удовольствие? Изменял ли он вам когда-нибудь? Изменяли ли вы ему?

Иногда они пытались солгать, но это не помогало. Маман чувствовала ложь ещё до того, как она слетала с губ. А цена лжи – отказ.

После вопросов следовало настоящее испытание. Женщинам полагалось принести на собеседование что-то личное, а также что-то, принадлежавшее их жениху: расчёску или кольцо, которыми каждый пользовался и к которым прикасался ежедневно. Маман брала эти предметы в руки по одному, позволяя взгляду смягчиться, а дыханию – стать глубоким, пока не начинали возникать образы. Эхо, как она их называла. Того, что было, и того, что должно было случиться.

Вам это может показаться игрой воображения. Ещё страннее было подсматривать в замочную скважину, когда я была маленькой девочкой, подглядывая за тем, чего ещё не понимала. И вот однажды Маман объяснила: каждая душа создаёт своё эхо. Как отпечаток пальца или подпись, которая впитывается в окружающие нас вещи. Кто мы. Где мы. Что мы призваны принести в этот мир. Нет двух одинаковых эхо. Они наши и только наши. Но они неполны – половина совершенного целого. Как зеркало без отражения. И потому каждое эхо постоянно ищет свою вторую половину, чтобы завершиться. Именно это мы и ищем в гадании – знак того, что эхо влюблённых совпадает.

Почти две трети невест, обращавшихся к Маман, получали отказ, и никакие деньги не могли заставить её передумать. В конце концов, это были вопросы принципиальные. На кону стояла её репутация, и ей приходилось быть осмотрительной. Одна неудача могла погубить её, погубить всех Русселей.

Моё обучение состояло из трёх частей. Первой было гадание, на котором, по словам Маман, должен сосредоточиться любой уважающий себя колдун. У него есть и другие названия: скраинг, обливание, инвокация. Как бы его ни называли – неважно. Магия – вещь гибкая, мощная, но податливая, приспосабливающаяся ко многим формам и применениям. Обоняние. Слух. Зрение. Осязание. Даже вкус может быть использован, если практик достаточно обучен. Для Русселей это осязание и способность считывать историю человека – его отголоски – через кончики пальцев.

Когда дело доходит до заклинаний – и до счастья, – универсального подхода не существует. Хорошая магия, действенная магия – это знание истории клиента, того, кто он, как живёт, что им движет. Чтобы быть эффективной, нужно докопаться до истины. Мы работали каждый день после закрытия магазина, используя вещи, которые мама находила или покупала за бесценок в комиссионных лавках. Она учила меня утихомириваться внутри, расслаблять взгляд и замедлять дыхание – очень-очень медленно, – пока всё вокруг не исчезало и образы не всплывали на поверхность. Любовь, потери, дети, свадьбы, несчастные случаи, болезни – всё это проносилось перед моим внутренним взором, словно страницы фотоальбома. Потом мама спрашивала, совпадают ли мои видения с её.

Поначалу я чувствовала себя ужасно, переполненная тем, что всплывало в моей голове. Я была молода и считала неловким быть посвящённой в интимные подробности жизни незнакомцев, будто я подглядывала через жалюзи или читала их дневники. Маман лишь закатывала глаза. Эхо не лжёт, – напоминала она мне. Это мемуары человека, лишённые прикрас и самообмана, суровая и неприкрытая правда, и эти истины – основа всего остального. Под «всем остальным» она подразумевала создание амулета.

Для каждой невесты Руссель необходимо было создать особый амулет, тщательно подобрав слова и сложив их в некое подобие стиха, призванного устранить определённые препятствия и обеспечить счастливый исход. Написание связующего заклинания считалось священным действом и должно было совершаться с благоговением. Никогда в спешке и никогда, ни при каких обстоятельствах, с намерением сломить волю другого. Оба влюблённых должны добровольно вступить в союз и всем сердцем верить в связующую силу заклинания. Вера – краеугольный камень любой магии. Без неё даже самое сильное заклинание бесполезно.

Когда заклинание готово, его вшивают в платье, аккуратно, в тот шов, что окажется ближе всего к сердцу невесты. Слова должны быть вышиты белой шёлковой нитью, стежки почти невидимы невооружённым глазом, – это защита от копирования и незаконного присвоения. Связующие заклинания требуют мощной магии и в неосторожных руках могут причинить вред, который трудно, если не невозможно, обратить вспять. Но в умелых руках тщательно сделанная вязка гарантирует и защиту, и счастье. В день свадьбы, когда влюблённые обмениваются клятвами, их союз, как говорят, становится *envoûtée* – зачарованным.

Эта часть обучения давалась мне с трудом. Я была нетерпелива, и это делало меня неуклюжей, возможно, потому что работа казалась мне невыносимо скучной. Я мечтала шить платья – прекрасные, мерцающие, как на картинках в «Журнале мод». Но мама не позволяла мне делать ничего, кроме подшивания подола или обведения выкройки, пока я не освою изготовление амулетов.

Я считала её ужасно несправедливой. В пятнадцать лет я владела иглой не хуже неё, а может, и лучше, и у меня был альбом, полный идей, которые я жаждала воплотить в жизнь. Пышные юбки принцесс, осиные талии, расшитые бисером корсажи и широкие атласные банты с поясами до пола. Эти платья должны были воспевать женские формы, открывая плечи, спину и грудь.

Маман терпеть их не могла, называя вычурными и вульгарными, годными разве что для сцены. Её мнение задевало меня сильнее, чем я показывала, но однажды, после очередной резкой критики, я заявила, что её бесформенные творения *très démodé* – унылы и устарели. Ни одна женщина, – я угрюмо буркнула, – даже та, что нуждается в нашей помощи, – не захочет идти к алтарю в платье, сшитом из лучшей скатерти её матери, и уж точно не по тем ценам, что мы запрашиваем.

Она ответила так, как я и ожидала, указав, что наши клиентки платят не за моду, а за душевный покой. Тем не менее, я презирала саму мысль, что невеста Руссель должна выбирать между модой и магией. Я не видела причин, почему она не может получить и то, и другое. Если бы она разрешила мне сшить несколько платьев и выставить их в салоне, она бы убедилась, что я права. Но Маман не поддалась. И тогда я начала шить тайком, работая каждую ночь после того, как в её комнате гас свет, мечтая о дне, когда женщины пойдут к алтарю в платьях с моим именем на этикетке.

Сейчас, спустя годы и за океаном от того места, где я начинала, воспоминания всё ещё свежи, но именно работа помогла мне собраться с силами после Парижа и всего, что случилось потом. Даниэль прав. Несмотря ни на что, мне удалось сделать себе имя и продолжить дело Руссель так, как, я надеюсь, Маман могла бы мной гордиться. Мой магазин дал мне уверенность в себе. И я обрела себя. Продать его, сколько бы лет он ни стоял пустым, значило бы расстаться со всем этим – расстаться с самой собой, – и я не знаю, готова ли я на это.