Читать книгу Виола - - Страница 12

Тишина прошлой ночи висела в сознании Вайолет тяжёлым, непроглядным занавесом, словно густой смог, окутавший спящую Калькутту. Она проснулась до рассвета с неприятным ощущением в душе – будто пропустила важный сигнал, проспала тревожный звонок, зовущий её к действию. Аметистовый кулон на её груди безмолвствовал, был холодным и инертным, как обычный булыжник. Эта непривычная немота беспокоила её куда больше, чем любые его таинственные всплески тепла или света. Молчание артефакта ощущалось как упрёк.

«Хватит ждать знамений, – сурово сказала она себе, сбрасывая с себя тонкую простыню. Вентилятор на потолке лениво вращал лопастями, не в силах разогнать влажную предрассветную духоту. – Иди своим путём. Действуй по плану. Не оглядывайся».

Она снова надела свою «английскую броню» – потрёпанные, выцветшие от многочисленных стирок джинсы-клёш, простой хлопковый топ без каких-либо украшений и лёгкую ветровку кислотно-зелёного цвета, купленную когда-то в лондонском магазине. Заплела волосы в тугой, небрежный конский хвост, стараясь уничтожить намёк на элегантность. В зеркале, в тусклом свете единственной лампы, на неё смотрело бледное, уставшее лицо Вайолет Эштон из Ислингтона – скучающая, ничем не примечательная школьница на обязательной экскурсии. Этот образ был ей отвратителен, но необходим для маскировки.

– О, снова в своём амплуа? – позевывая, прокомментировала Сьюзи, доставая из чемодана свой огромный мешковатый свитер с оленями, пахнущий домом и стиральным порошком. – Окончательно решила, что индийский шик – это не твоё? Жаль. В том сари ты выглядела сногсшибательно.

– Что-то вроде того, – буркнула Вайолет, натягивая потрёпанные кеды. – Просто надоело выделяться.

Завтрак в отеле прошёл под знаком полного, оглушительного успеха её маскарада. Аян, разливая чай с видом заправского метрдотеля, бросил на её намеренно невзрачный вид довольный, почти отеческий взгляд – взгляд хозяина, чья непокорная собака наконец-то выучила команду «сидеть». Мисс Гловер одобрительно кивнула, заметив её «возвращение к здравому смыслу и подобающему виду». Вайолет давилась безвкусными, подгоревшими тостами и безликим мармеладом, безумно мечтая о густом, сладком, пряном чае с кардамоном и имбирём из лавки Лайлы.

Сегодня по расписанию значилась экскурсия на фабрику по обработке джута – обязательный пункт программы для всех иностранных групп, желавших узреть «индустриальное лицо» Калькутты и удостовериться, что их благополучие зиждется на прочных мешках из-под риса. Автобус, скрипя всеми своими многочисленными деталями, долго петлял по разбитым, пыльным дорогам промышленных окраин, пока не привёз их на огромную, огороженную территорию, заставленную пирамидами желтоватого волокна. Воздух здесь был густым, сладковато-горьким и въедливым – смесь джутовой пыли, машинного масла и угольной гари.

Их встретил оглушительный, первобытный грохот. Главный цех представлял собой адскую какофонию лязгающих станков, визга циркулярных пил и рёва моторов. Гигантские, ржавеющие механизмы с гипнотической, неумолимой монотонностью разматывали, трепали и спрессовывали грубые волокна в бесконечные рулоны мешковины. Рабочие в заляпанных маслом одеждах, с тряпичными повязками на лицах, двигались между ними с уставшей, автоматической безучастностью, словно призраки в этом индустриальном аду.

Аян, получив от фабричного надзирателя потрёпанный мегафон, повёл группу по безопасному маршруту, отмеченному потускневшей жёлтой краской на полу. Его голос, усиленный до металлического, пронзительного скрежета, безнадёжно тонул в общем гуле, выкрикивая заученные цифры о тоннах продукции, экспортных поставках и пятилетних планах.

Вайолет шла, стараясь изображать вежливый, отстранённый интерес. Но её взгляд, острый и беспокойный, непрестанно блуждал по цеху, выхватывая красноречивые детали: отслоившуюся краску на стенах, покрытых грязью, усталые, потухшие глаза рабочих, блики тусклого света на масляных лужах. И ещё кое-что. На другом конце цеха, за рядами грохочущих станков, мелькнула знакомая, невысокая фигура в серой, немаркой куртке. Он был здесь.

Сердце её ёкнуло, но на этот раз не от страха, а от охотничьего азарта. Она намеренно замедлила шаг, позволяя группе уйти вперёд. Незнакомец, двигался параллельно им, используя станки и штабеля тюков как живые укрытия. Он не прятался, он патрулировал. Охранял.

И в этот момент её выверенный, осторожный план дал глубокую трещину. Обычная, неукротимая любознательность, та самая, что когда-то заставила её вскрыть старую коробку на чердаке, взяла верх над холодной осторожностью. Она не просто хотела его увидеть – она жаждала докопаться, получить ответы здесь и сейчас.

Сделав вид, что поправляет развязавшийся шнурок, она резко свернула в узкий, плохо освещённый проход между двумя грохочущими агрегатами. Пыльный, насыщенный мельчайшими волокнами воздух защекотал в носу, вызывая желание чихнуть. Она прошла насквозь и оказалась в слепом пятне, у глухой стены, возле медленно ползущей конвейерной ленты, уносящей готовую мешковину в недра фабрики.

И он был там. Стоял спиной к ней, всего в десяти шагах, изучая что-то на стене – возможно, график смен или потрёпанную инструкцию по технике безопасности. Это был её шанс.

Вайолет, не раздумывая, сделала шаг вперёд. —Эй! – крикнула она, но её голос был безнадёжно поглощён всепоглощающим рёвом машины. Она сделала ещё шаг, сжимая кулаки. – Я знаю, что ты за мной следишь! Скажи, зачем? Что тебе от меня нужно?

Он вздрогнул, словно от удара током, и его рука инстинктивно рванулась к капюшону, натягивая его глубже на голову, скрывая лицо в искусственно углублённой тени. Он резко обернулся. Он что-то выкрикнул в ответ, его губы зашевелились, но слова утонули в металлическом скрежете.

Она сделала ещё шаг, протягивая руку, уже почти касаясь грубой ткани его куртки. —Говори громче! Я не слышу!

В его позе, в том, как он отпрянул, читалась не злоба, а паника. Он резко, почти отчаянно мотнул рукой, ясно указывая взглядом за её спину, на приближающуюся группу и фигуру надзирателя, и отпрыгнул вглубь узкой щели между двумя огромными рулонами готовой ткани.

– Стой! – почти взвыла она от отчаяния и ярости и бросилась за ним.

Но было поздно. Раздался оглушительный, пронзительный свисток. Чья-то сильная, жилистая рука в грубой перчатке железной хваткой впилась в её плечо.

– Мисс Эштон! – проревел у неё над ухом хриплый, раздражённый голос фабричного надзирателя. – Это запретная зона! Немедленно вернитесь к группе! Вы нарушаете технику безопасности! Вы хотите получить травму?!

Она попыталась вырваться, бросив последний, отчаянный взгляд в ту сторону, где только что был незнакомец. Но там уже никого не было. Лишь колеблющаяся от сквозняка серая пластиковая полоса в дверном проёме, ведущем в какие-то задние дворы, указывала на путь его бегства.

Её грубо, без церемоний, отвели обратно к группе под осуждающие, ледяные взгляды мисс Гловер и любопытные, немного испуганные взгляды одноклассников. Аян смотрел на неё с каменным, нечитаемым лицом, но в самых уголках его плотно сжатых губ играла едва заметная, торжествующая улыбка. Он видел её маленькое, но унизительное поражение. И он всё понял. Понял, что её маска – всего лишь маска, а интерес к нему не угас.

Обратная дорога в душном автобусе прошла в гнетущем, неловком молчании, нарушаемом лишь рёвом мотора и нервным покашливанием мисс Гловер. Та, не откладывая дела в долгий ящик, устроила ей строгую, унизительную нотацию о «безответственном поведении», «недопустимом риске» и «эгоизме, ставящем под угрозу репутацию всей школы». Вайолет молча кивала, уставившись в запылённое окно, за которым мелькали убогие пейзажи окраин. Она была так близко! Ещё одна секунда – и она могла бы что-то узнать, услышать, понять. Теперь же Аян всё узнал. Он всё видел и наверняка всё прочёл в её порыве.

В её голове с навязчивой точностью заевшей пластинки прокручивался тот момент снова и снова: его испуг, его попытка что-то крикнуть, его панический, предупредительный жест. Он не хотел её пугать. Он пытался её предупредить. Но о чём?

В гостинице она молча, не отвечая на вопросы Сьюзи, поднялась в номер, с силой скинула ненавистные джинсы и забросила их в самый дальний угол чемодана, словно желая навсегда похоронить там свой провал. Она стояла у окна, глядя на вечернюю Калькутту, заливаемую неоновым светом реклам, и чувствовала себя последней дурой. Её план казался ей теперь детской, наивной игрой, а её попытка поймать тень – смешной и нелепой.

Она упустила свой шанс. И теперь снова осталась одна со своими вопросами, а единственный человек, который, возможно, знал все ответы, – Калидас – не оставил ей ни номера телефона, ни адреса, ни намёка на то, как можно с ним связаться. Лишь туманное «Мы встретимся снова».

Тень снова ускользнула. Осталось только щемящее, ускользающее чувство, что часы неумолимо тикают, а она топчется на месте, надевая глупые маски и играя в шпионов, в то время как где-то рядом, в тени, разворачивается настоящая игра, правила и ставки в которой ей до сих пор неведомы.

Вайолет не хотела ни с кем разговаривать. На все обеспокоенные вопросы и осторожные попытки Сьюзи разговорить её, она отмахивалась, огрызалась или отделывала односложными, сварливыми «нормально» и «отстань». К её чести, соседка не стала обижаться или лезть с расспросами дальше – она просто пожала плечами, решив, что у подруги просто скверный день, и погрузилась в свой журнал, оставив Вайолет наедине с её мрачными мыслями.

Когда Сьюзи наконец уснула, посапывая в такт работе вентилятора, Вайолет осторожно достала свой аметистовый кулон. Она прижала холодный камень к груди, к самому сердцу, пытаясь ощутить хоть какой-то отклик, хоть малейшую искру того странного тепла, той связи. Но камень молчал, оставаясь просто красивым, но безжизненным куском минерала. В полной тишине комнаты, под шум большого города за окном, она заснула с ним в руке, последняя надежда которой таяла с каждым часом.

Её сон в эту ночь не был похож на предыдущие. Если обычно она погружалась в него, как в тёплую, густую воду, то на этот раз это было похоже на падение в глубокий, бархатисто-чёрный колодец. Беспросветная тьма постепенно сменилась иным пространством. Она стояла в бескрайнем, пустом зале. Пол под ногами был сделан из отполированного до зеркального блеска чёрного камня, в котором отражались мириады холодных, безжизненных звёзд. Воздух был неподвижным, ледяным и звеняще-тихим.

Перед ней, ничем не поддерживаемые, парили в воздухе три огромные, величественные чаши, высеченные из цельного камня.

Левая была из грубого, неотёсанного тёмного аметиста. Из её глубины сочился густой, чёрный, как смоль, дым. Он не поднимался вверх, а тяжело стелился по зеркальному полу, образуя пугающие, извивающиеся тени, не отбрасываемые ни одним объектом.

Средняя была выточена из идеально чистого, безупречного хрусталя и наполнена до краёв неподвижной, абсолютно зеркальной водой. В её невероятной глубине тонул и гаснет отражённый свет далёких звёзд.

Правая была из светлого, почти прозрачного зелёного нефрита. В ней булькала, пенилась и переливалась всеми оттенками солнечного золота живая, кипящая, светоносная жидкость, от которой исходило почти физическое тепло.

Какой-то внутренний голос подсказывал ей, что она должна выбрать одну. Тёмный, обволакивающий дым манил обещанием тайн, но пугал своей абсолютной, всепоглощающей тьмой. Вода в хрустале обещала ледяную, безжалостную ясность, но казалась мёртвой, застывшей. Золотой, кипящий поток манил силой и энергией, но его бурление выглядело опасно и неуправляемо.

Пока она колебалась, из густой тени левой чаши бесшумно вышел Он. Незнакомец в серой куртке. Но здесь его лицо не было скрыто капюшоном или тенью. Это было простое, строгое лицо человека из народа, с проседью в волосах и глубокими морщинами у глаз. В его взгляде не было ни злобы, ни страха – лишь суровая, сосредоточенная решимость. Он молча посмотрел на Вайолет, затем уверенно подошёл к средней, хрустальной чаше и ударил по её идеально гладкому краю открытой ладонью.

Раздался чистый, высокий, вибрирующий звук, словно от удара по хрустальному колоколу. Зеркальная поверхность воды взволновалась, и в её глубине, как на экране древнего проектора, проступил чёткий образ – она увидела себя сидящей на низком деревянном табурете в знакомой, тесной, пропахшей чаем и специями лавке. Лайла-ди сидела за прилавком, её старческие, покрытые прожилками руки с гипнотической плавностью перебирали сухие чайные листья.

Затем Незнакомец повернулся и твёрдо указал пальцем на правую, нефритовую чашу с кипящим золотым содержимым. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к бурлящей жидкости, словно он видел в ней что-то конкретное. Он поднял руку, показывая на пустое пространство рядом с чашей, и медленно, очень чётко опустил два пальца, изобразив несколько падающих одна за другой капель. Жди.

Потом он повторил эту странную пантомиму ещё раз: удар по хрустальной чаше и безоговорочное указание на нефритовую с тем же самым, нетерпеливым жестом ожидания.

Звук хрустального звона стал нарастать, становиться навязчивым, невыносимым, он заполнил всё пространство, вытесняя все другие мысли и чувства. Образы чайной Лайлы и падающих золотых капель стали мелькать перед её глазами с калейдоскопической скоростью, сливаясь в один ослепительный, непрерывный поток.

Вайолет проснулась. В ушах ещё стоял тот самый высокий, звенящий звук. Комната была погружена в предрассветную, сизую тьму. Сердце билось ровно, мощно и спокойно, как после хорошей физической нагрузки. В голове была идеальная, кристальная, холодная ясность. Весь страх, вся неуверенность и самобичевание испарились.

Она поняла. Это был не просто сон. Это была инструкция. Шифровка, переданная ей через сон молчаливым стражем.

Пазл сложился с щелчком:

Хрустальная чаша + образ чайной = иди в чайную Лайлы. Это место ясности и правды.

Нефритовая чаша + жест «падающие капли» = жди там. Кого? Того, кто ассоциируется с золотым, кипящим действием, с энергией и силой – Калидаса.

Ей больше не нужно было гадать, строить догадки, примерять дурацкие маски и пытаться разгадывать намерения Аяна. Ей был дан прямой, недвусмысленный приказ из самого, казалось бы, ненадёжного, но единственно верного источника. Идти в убежище старой Лайлы. И ждать. Ждать его.

Впервые за многие дни на её лице появилась не тревожная решимость, а спокойная, непоколебимая уверенность. Шестерёнки того таинственного механизма, в который её втянули, наконец-то начали поворачиваться, и она увидела своё чёткое место в нём. Она была не пешкой. Она была тем, кто должен был быть в нужном месте в нужный час. Тем, кого ждали.

Она перевела взгляд на окно, где уже брезжил серый, туманный рассвет очередного калькуттского дня. Сегодняшний день будет не похож на все предыдущие. Сегодня она не поедет с группой ни на какую фабрику и ни в какой мемориал. Сегодня у неё будет другая, гораздо более важная экскурсия.