Читать книгу Гаргантюа и Пантагрюэль. Книга первая - - Страница 10

Добряк Грангузье, клюкавший и лакавший вместе с остальными, вдруг услышал ужасающий вопль, который издал его сын, вылезая на свет из иного мира, когда он закричал: «Лакай! Лакай! Лакай!», после чего он сказал по-французски: «Ке гран тю а!» или в переводе «Как ты велик, мой сын Гусье!» то есть, какая у тебя большая и грозная глотка. И все присутствующие, услышав это, сказали, что действительно есть резон назвать ребёнка Гаргантюа, потому что это было первое слово, которое после его рождения произнес его отец, подражая древним евреям и по их примеру; на что он снизошёл и согласился, и его мать тоже осталась этим очень довольна. Тем временем, чтобы успокоить ребёнка, они дали ему хряпнуть чуток винца, то есть позволили глотать до тех пор, пока у него не запершило в горле, и он закашлялся и стал отплёвываться; затем его отнесли к купели и там крестили, как подобает добрым христианам. Сразу же после этого ему выделили семнадцать тысяч девятьсот тридцать шесть коров из городов Паутиль и Бреемонд, чтобы они поставляли ему молоко, поскольку во всей стране невозможно было отыскать подходящую кормилицу, учитывая огромное количество молока, которое требовалось для его прокорма; хотя не было недостатка в докторах, разделявших мнение Скотуса, что его собственная мать давала ему грудь и что она могла каждый раз исторгать из своей груди тысячу четыреста два бочонка и сорок девять вёдер молока, что на самом деле весьма маловероятно, и этот пункт в дальнейшем был признан крайне скандальным и оскорбительным для нежных ушей горожанок, поскольку в нём было небольшой привкус ереси. Так он пролежал один год, десять месяцев, три недели, двенадцать дней и семь неполных часов в люльке, по истечении же этого времени, по совету врачей, его начали таскать на руках, гукать и баюкать не по-детски, и тогда для него была сделана прекрасная маленькая тележка, запряженная быками, изобретения Яна Денио, на которой его с великой радостью возили туда-сюда по долам и горам. При этом на него любо-дорого было смотреть, потому что он был красивым мальчиком, с крепкой мордочкой и почти десятью подбородками. Плакал он очень редко и мало, но ежечасно впадал в бешенство, ибо, по правде говоря, был удивительно флегматичным ребёнком, как из-за своего естественного цвета лица, так и из-за мало предсказуемого характера, который проявился у него в результате чрезмерного употребления случайно забродившего сентябрьского сока.

И всё же без всякой причины он не выпил ни капли; ибо, если ему случалось быть раздосадованным, рассерженным, недовольным или огорчённым, если он волновался, если он плакал, если он плакал навзрыд, и какую бы печальную несдержанность он ни проявлял, ему всегда подносили успокоительного пойла, и тогда он мгновенно успокаивался, приходил в себя, и снова долго гукал, баюкал и мурлыкал в хорошем настроении, и засыпал так тихо, как должно младенцу. Одна из его гувернанток рассказывала мне (клянусь своим дружком-посошком), что он настолько привык к такому образу жизни, что при звуке пинт и кувшинов сходу впадал в экстаз и начинал сучить ножками, как будто только что вкусил дивных райских вкусняшек; так что они, памятуя о его божественном цвете лица, каждое утро, чтобы подбодрить его, играли ножичками со стаканами, с бутылками с пробками, с кастрюлями и с крышками, при звуке которых он веселился и прыгал, дрыгал ногами и махал ручонками от радости, и при этом весело похихикивал, нежился, потягивался и покачивался в колыбели, затем кивал головой, щёлкал пальцами и выводил задницей сложные диатонические кластеры и рулады.