Читать книгу Гаргантюа и Пантагрюэль. Книга первая - - Страница 14

Гаргантюа с трех до пяти лет воспитывался и был по воле своего отца приучен ко всем необходимым правилам дисциплины; и проводил время, как все маленькие дети в деревне, то есть пил, ел и спал: ел, спал и пил, спал, пил и ел, и во сне пил, ел и спал. Тем не менее, львиную часть своего времени он ползал, курлыкал, барахтался и катался по земле – и постоянно размазывал и пачкал свой нос нечистотами – он размазывал и пачкал свое лицо всякой мерзкой дрянью и вонючей пачкотнёй, и при этом лучшей пачкотнёй, которой он всё марал, было дерьмо, говно и какашки – он давил каблуками носки своих ботинок, и часто зевал, отгоняя мух, и от души бегал за зелёными навозными мухами, бабочками, богомолами и стрекозами, империя которых принадлежала его отцу. Он с толком, чувством и расстановкой мочился в свои башмаки, срал в рубашку, гадил в сумарь и кепку, и всё время вытирал нос рукавом, обшлагом и воротом – он пускал сопли прямо в похлебку, плескался в луже, грёб и разбрасывал слюни и сопли повсюду – писал в свой тапок и обычно подолгу, замерев от истомы, тёрся животом о корзину. Он точил зубы волчком, мыл руки спитым бульоном и расчесывал голову кухонной миской. Он сидел между двумя табуретками, берёг свою задницу, накрывшись мокрым мешком и запив свой суп завтрашним компотом. Иногда он ел свой заздравный пирог без заупокойного хлеба, откусывал от него, смеясь, и смеялся, откусывая.

Часто он мочился в колодец и при этом пукал, если не от счастья и не от радости, то точно от ликования, чтобы разжиреть, защищался от Солнца рукавицей, прятался в воде, спасаясь от дождя из жаб и головастиков. Он ковал железо, когда оно давно простыло, и часто, когда бывал в затруднительном положении, мял и выворачивал шляпу наизнанку. Он откликался на эхо ещё до аука, всегда по многу раз плевал в колодец, перепрыгивая с пятого на десятое, любил возвращаться к своим баранам и среди дня и ночи гнал свиней на сенокос. Бил собаку раньше льва, ставил плуг впереди телеги и царапался когтями там, где не чесалось. Обжёгшись на молоке, дул на воду не с того конца, чтобы вытянуть из прошлогоднего снега всю подноготную, цеплялся за все сущее, не разбираясь, где у него густо, а где пусто, гонялся за двумя зайцами, возил воду в решете на привоз, ничего не удерживал втуне и всегда даром ел свой белый хлеб. Что у него падало, он вырубал топором. Он подковывал гусей, инвентаризировал крыс, пускал пузыри на звёзды, постоянно щекотал себя палиньими перьями, чтобы рассмешить до коликов, и был очень скромен на кухне, чтобы улучшить момент, когда можно стибрить чего-нибудь съедобного, насмехался над богами, жертвуя им то же, что самому не гоже, разбрасывал ману в пустыне, заставлял петь «Полуночную» на заутрене и находил это очень милым и смешным. Он ел капусту, но гадил свёклой, замечал мух в тарелке с молоком и заставлял их сбиваться с ног, пробираясь к берегу.

Он лил из пустого в порожнее, царапал бумагу, пачкал пергамент, рвал книги, а затем давал стрекача, курлыкал и мараковал понапрасну, не задаваясь вопросом можно ли лезть в воду не спросясь броду. Он дёргал козлёнка за бороду, дёргал зубы у дарованного коня, потому что сено солому ломит, а потом клевал по зернышку, там, где можно прыгнуть выше головы. Он норовил рубить топором то, что с возу упало. Он лазил по кустам, но не ловил птиц, думал, что Луна сделана из зелёного сыра, а рыбьи пузыри – это фонари. Из одного мешка он брал две лепешки или платы для помола, изображал осла, чтобы раздобыть немного отрубей, продавал молотки и забивал гвозди кулаками. Он ловил журавлей в небе одним махом, и в упор не видел воробьёв на земле, и любил шить кольчугу из мелкого бисера. Он всегда смотрел в зубы каждой дарёной кобыле, перепрыгивал с петуха на осла на бегу и клал одну спелую вишню между двумя зелёными огурцами. Ограбив Петра, он исправно отстёгивал Павлу, восстав из пепла, тут же клал поклоны, мечтал уберечь Луну от волков и надеялся найти в подоле матёрой ведьмы говорящих жаворонков, если небеса когда-нибудь обрушатся на землю и на Ерехон пойдут Гибралтаровы Столпы. Он превращал вино в воду, необходимость в добродетель, хлеб в похлебку и заботился о том, как бы в восьмую седьмицу побриться без бритвы. Каждое утро он справлял нужду в цветочные горшки, вазы и арфы, и маленькие псишки его отца лакали из миски вместе с ним, и он вместе с ними. Он кусал их за уши, а они лизали ему нос, он дул им в зад, а они облизывали его коленки.

Слушайте, добрые люди, если вы непослушные детишки, и детство по-прежнему бьёт и кружит вам голову, что я вам расскажу!

Этот маленький развратник всегда лапал своих нянек и гувернанток, вращал всех вверх ногами, ползал по-пластунски, делал всё шиворот-навыворот, Харри Буррике, с Якко хайком, хайк джио! Он обращался с ними очень грубо, перемешивая и кувыркаясь, чтобы они продолжали работать, потому что он уже начал осваивать свои основные инструменты и применять на практике свой гульфик. Этот гульфик, или брагуэтту, его гувернантки каждый день украшали красивыми букетиками, необычными рубинами, нежными лилиями и тонкими шёлковыми пучками, и с удовольствием проводили время, перебирая сами знаете что пальцами и покачивая, пока оно не оживало и не набирало форму и жесткость суппозитория, или уличного магдалеона, который представляет собой плотно свернутую мазь, наносимую на кожу. А потом они начинали хохотать, увидев, как он навострял уши, как гончая, словно ему понравился этот вид спорта. Одна из них называла это своей маленькой куколкой, другая – своим безжалостным посохом любви, третья – своим белым пёрышком, тридцатая – своим смесителем, и наконец сотая – своей куколкой из одуванчиков. Ещё его величали «мой боёк», моё весёлое острие, мой баблерет, мой юркий чертёнок; ещё добавил, назвав «коралловой ветвью», «женским адамантом», «ракеткой», «кипрским скипетром», «сокровищем для дам».

И некоторые другие женщины дали бы ему такие имена: «мой бандитик», «мой стоппер», «мой буш – рашер», «мой галантный уимбль», «мой хорошенький бурильщик», «мой хорек из кроличьей норы», «мой маленький пирсинг», «мой аугретин», «мои болтающиеся плечики», и так далее, употребляя всё более жесткие и крепкие определения – мой пушер, дутая палочка, моя медовая трубочка, мой хорошенький пилликок, линки-пинки, тщедушная крошка, мой похотливый андуй и малиновый читтерлинг, мой маленький куилль бредуй, мой милый плут и так далее, и тому подобное без конца.

«Это принадлежит мне», – говорила одна.

«Это мое достояние!» – утверждала другая.

«А что, – спрашивала третья, – разве у меня не будет в этом моей доли?»

«Клянусь, я тогда это подстригу!»

«Ха, подстричь это – значит причинить ему боль! «Мадам, вы подстригаете маленькие детские вещицы?» «Если бы его подстригли, он стал бы месье без косы, мэтром с обрезанными волосами!»

А чтобы он мог играть и забавляться, как другие маленькие дети в деревне, ему сделали вертушку из крыльев ветряной мельницы в Миребале, чтобы можно было в хорошую погоду вертеть всем на свете.