Читать книгу Спорим, ты пожалеешь об этом - - Страница 10

Весь оставшийся день я делаю вид, что читаю книгу. Сижу у окна, прямо рядом с дверью, будто на страже, и каждые пять минут переворачиваю страницу, чтобы создать иллюзию интеллектуальной деятельности. В реальности я просто таращусь в одну и ту же строчку, не понимая ни слова. За окном бушует метель, но сугробы лавины стоят так плотно, что не слышно ни ветра, ни снега, ни даже шороха – только потрескивание огня и ровное, чуть раздражающее дыхание Ноа. Иногда он шумно переворачивает страницу своей книги, иногда просто сидит и хмурится. А я слушаю – его, камин, собственное сердце, которое, кажется, стучит громче всего остального.

Мы по очереди выжимаем максимум из мини-бара: чай, пара печенек, что-то напоминающее шоколад. Я мысленно похвалила себя за то, что настояла на возобновлении работ над пятым корпусом. Иначе сейчас не было бы ни электричества, ни горячей воды, ни этих запасов, благодаря которым мы не замерзаем и держимся. Технически – да, мы в безопасности. Эмоционально – не уверена.

– Тебе нужно поесть, – говорит Ноа, подходя сзади.

Его голос хриплый, будто он молчал неделю, и, честно говоря, это не так уж далеко от правды. Он протягивает мне два протеиновых батончика.

– Я не голодна, – вру я, не отрывая взгляда от книги.

– От того, что ты себя терзаешь, они быстрее за нами не придут, – бурчит он и возвращается на диван, оставляя батончики у меня на коленях.

– Они как будто вообще не торопятся, – признаюсь я, глядя на безмятежно горящий камин.

– Дедушка не в городе, – отзывается он, не глядя. – Без него или нас – некому отдавать приказы. На это потребуется время.

Я моргаю. Об этом я не подумала. У нас с Ноа нет секретарей – все вопросы проходят через Киару, секретаря Норингтона-старшего. И если она не сможет до него дозвониться, потому что у нее выходной (или, допустим, она решила, что заслужила свой рождественский коктейль и выключила телефон), то мы действительно застряли здесь. Без связи. Без транспорта. И без шансов выбраться, пока кто-то не заметит, что два бренд-менеджера пропали в снежной буре. А ведь уже почти полночь!

– Если дедушка не возьмет трубку, – будто читает мои мысли Ноа, – Киара позвонит Эйдену. А дальше уже… ничьи приказы не понадобятся.

Я хочу спросить: почему? Что это значит? Кто такой этот Эйден для него? Родственник? Друг? Враг детства? Но Ноа – тот человек, который может промолчать весь день, и даже его молчание будет звучать убедительнее любого ответа. Я все же поднимаюсь со стула и пересаживаюсь на диван, на противоположный край, сохраняя между нами безопасную дистанцию. Или пытаясь ее сохранить. Потому что безопасным это назвать трудно, когда Ноа сидит в одних джинсах и без футболки. Видимо, домик и правда прогрелся.

– Вы с Эйденом… родственники? – спрашиваю я, стараясь звучать небрежно.

Он не отвечает. Просто смотрит в огонь, будто пытается прожечь взглядом угли. Плечи расслаблены, лицо спокойное. Только пальцы едва заметно двигаются – нервная привычка, которую я начинаю узнавать.

И все же спустя паузу он выдыхает:

– Не кровные. Мы выросли вместе, когда я переехал сюда.

– Где ты жил раньше? – спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

На этот раз он переводит взгляд на меня. И по выражению его глаз я понимаю – зря. Это не та тема, которую он хотел бы обсуждать. Но неожиданно, будто решив, что уже все равно, он говорит:

– Меня усыновили, когда мне было три. Мои родители… им было тяжело из-за алкоголя. Опека забрала меня.

Я застываю. Вот теперь становится понятно, почему он избегает баров и даже запаха алкоголя. Все как будто встает на свои места.

– Папа Эйдена – родной брат моей приемной мамы, – добавляет он, – так что да, формально мы родственники.

Я не знаю, что сказать. Наверное, это не секрет, но обсуждать подобное – не то, что легко. Тем более с человеком, которого ты вчера случайно обозвала "роботом в свитере".

– Это… очень мило со стороны твоих родителей. Ну… Норингтонов, – неловко произношу я. – Не хочу называть их приемными, извини.

– Я тоже, – мягко кивает он. – Я никогда не чувствовал себя неродным. Мама с папой – прекрасные родители. Когда не наседают на меня, требуя внуков. – Он коротко усмехается, снова глядя в огонь. – Но они любят меня, и я обязан им за это.

Я понимаю, о чем он говорит. Правда, понимаю. Но я не согласна. Это был их выбор – полюбить его, принять как родного сына, внука, племянника. Этого достоин каждый ребенок, просто потому что он ребенок. Любовь – не сделка, и уж точно не что-то, что требует оплаты. Он ничего им не должен.

– Мне жаль, что ты так думаешь, Ноа, – тихо признаюсь я. – Ты ничего не должен тем, кто любит тебя просто так. Ты можешь только любить их в ответ, если для тебя это важно. Но… это всегда выбор. Любить кого-то и не ждать ничего взамен, поэтому просто позволь им выбирать это.

– И часто ты любишь просто так? – он едва сдерживает улыбку, закидывая руку на спинку дивана.

– Слишком часто, если честно, – хмыкаю я. – Потом это выливается в то, что я разбиваю в щепки чужие лыжи за четыре тысячи долларов.

Он почти смеется. Глухо, сдавленно, будто боится признаться себе, что ему смешно. Но я все равно успеваю заметить ямочки на его щеках, такие нелепо-очаровательные, что хочется ткнуть туда пальцем.

– Мне их не хватает, – подтрунивает он, и я, не думая, бросаю в него подушку.

– Не смей говорить мне это! – стону я, зажимая лицо руками. – Это почти самое безумное, что я когда-либо делала в своей жизни!

– Неужели? – он усмехается. – Танцы на барной стойке, мой испорченный кофе и галстук, вместе с пляжем в моем кабинете – это так, мелочи, да?

Я замечаю, что он не говорит ни слова о том, что мы вообще-то застряли здесь из-за меня. И это… приятно. Настолько, что я сама себе не верю.

– Ты сам начал эту войну, – напоминаю я, скрестив руки.

– Ты соблазняла моих сотрудников, Роми, – ворчит он, будто оправдывается.

– Клевета! – возмущаюсь я. – Дин просто…

– Я не собираюсь обсуждать с тобой других парней, красотка, – перебивает он, поморщившись. – Я согласен на что угодно, но не на твоих любовников.

– Мы не любовники, – отчеканиваю я.

– Я в курсе. Это стоило мне…

Он резко замолкает. Слова повисают между нами, как снежинки, которые вот-вот растают, если я не успею их поймать.

– Чего тебе это стоило, Ноа? – хмурюсь я. – Что ты сделал?

– Ничего. – Он мотает головой, но взгляд прячет. Руки скрещены на груди, будто он строит между нами стену.

– Ноа? – тяну я, чувствуя, как во мне закипает раздражение. – Что. Ты. Сделал?

– Да ничего я не делал! – огрызается он. – Просто напомнил ему о корпоративной этике. Он должен выполнять свою работу, а не флиртовать с тобой.

– Еще секунда, и я подумаю, что ты ревнуешь, Ноа.

– Еще секунда, и я докажу тебе, что ты ошибаешься.

– Оо, поверь, – закатываю глаза я, – ты уже ясно дал мне понять, как ты ко мне относишься! – вспыхиваю я и вскакиваю с дивана.

– И что это, черт возьми, значит?! – Ноа поднимается следом и хватает меня за руку.

Его ладонь горячая, почти обжигающая. Голая кожа груди в паре сантиметров от моего лица, дыхание частое, неровное. Он слишком близко. Так близко, что я чувствую запах его шампуня – что-то древесное, пряное и до ужаса притягательное. А я, разумеется, именно в этот момент решаю злиться. Отличное решение, Роми, очень стратегическое.

– Это, черт возьми, значит… – начинаю я, но не успеваю договорить.

Свет в домике гаснет. Щелк – и все. Генератор умер героической смертью. В одно мгновение комната погружается в темноту, воздух становится прохладнее. Только камин еще тлеет, разбрасывая по стенам дрожащие язычки света, но даже они уже теряют силу.

– …время спать, – заканчиваю я, резко выдернув руку из его хватки.

Пока глаза привыкают к темноте, я различаю очертания Ноа – угрюмый, нахмуренный, но молчаливый. Его выдох звучит тяжело, как будто он только что пробежал марафон из терпения. И он почти послушно идет к постели.

Только вот… кровать в домике одна.

Оо черт.

Я не подумала об этом. Я вообще не думала, что здесь придется ночевать. Казалось, нас спасут раньше, и все это закончится забавным воспоминанием. Но… нет. Судьба решила добавить перчинки.

Ладно, ничего. Я могу спать на диване. На вполне удобном, кстати, диване! Абсолютно не тонком, не скрипучем и не холодном… наверное.

Я краем глаза наблюдаю, как Ноа, в полумраке, ползет по кровати. И, что бы там ни говорили про самообладание, у меня его определенно нет. Потому что я замечаю все – движение его плеч, изгиб спины, идеально обтянутый джинсами зад.

Чисто в научных целях, конечно.

– Что ты там делаешь? – хмуро отзывается Ноа, когда я устраиваюсь на диване, решительно натягивая на себя плед, будто он мой щит.

– Ложусь спать, очевидно, – отвечаю я максимально спокойно, хотя внутри все сжимается от холода и раздражения.

– И какого черта для этого ты выбрала неудобный диван? – ворчит он, глядя на меня из полумрака, где свет от камина рисует на его лице оранжевые тени.

– Я не собираюсь делить с тобой одну постель, Ноа.

– Боишься не сдержаться и облапать меня? – хмыкает он.

Я театрально закатываю глаза.

– Боюсь не сдержаться и придушить тебя, – парирую я, откинувшись на спинку дивана.

– Так не терпится сесть мне на лицо, Роми? – бросает он с тем самым ленивым тоном, от которого у меня буквально перехватывает дыхание.

Я подскакиваю, открыв рот от возмущения.

– Кто ты, черт возьми, такой и что сделал с угрюмым Ноа Норингтоном?!

Подушка летит в него как снаряд, и я почти ликую, когда попадаю прямо в цель. Но он ловит ее одной рукой и… смеется. По-настоящему смеется – громко, хрипло, будто отпуская все напряжение, копившееся последние дни. От этого смеха у меня мурашки по коже. Не от холода – от него самого.

– Хватит упрямиться, Роми, – говорит он, все еще с легкой ухмылкой. – Ты там замерзнешь. Нам нужно лечь вместе, прижаться друг к другу и…

– И это я, по-твоему, хочу тебя облапать?! – возмущаюсь я. – Извращенец!

Но он снова смеется. Тепло, заразительно, так, что у меня самой дергаются уголки губ. Это… что-то новенькое. Я не слышала его таким раньше. Ни в офисе, ни здесь, ни вообще когда либо. И я не знаю, как на такое реагировать. Поэтому просто зарываюсь под плед, прячу лицо и решаю просто уснуть.

На деле – ворочаюсь почти час. Диван ужасно узкий, подушка осталась у Ноа, под пледом холодно, а позвонки уже, кажется, обиделись на меня за такую жестокость. Честно, нужно было первой занимать постель. Тогда Ноа оказался бы на диване, и сейчас я бы спала, как младенец, чувствуя собственные пальцы ног (потому что сейчас это определенно не так). Но нет. Младенцем сегодня спит Норингтон. Его дыхание ровное, размеренное, тихое. Он не ворочается, не стонет, не вздыхает – просто спит. Как человек, у которого все под контролем. Даже снежная буря.

И вот я лежу, дрожу и думаю: если я просто аккуратно… переберусь. Не к нему, а рядом. На край кровати. На самую безопасную зону, где не пересекутся наши личные пространства. Мне ведь всего-то нужно немного тепла. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.

Поэтому так я и делаю. Осторожно встаю, чтобы диван не заскрипел, на цыпочках крадусь к кровати. Пол ледяной, я едва сдерживаю тихие вздохи. Подхожу к кровати, приподнимаю край одеяла, аккуратно, будто ворую что-то бесценное. Под одеялом сразу становится так тепло, что я почти стону от удовольствия. Тело моментально расслабляется, и я зарываюсь глубже, почти с головой. И вот, кажется, можно закрыть глаза и…

Ноа внезапно резко оборачивается. Его сильные руки обхватывают меня за талию, и прежде чем я успеваю вскрикнуть – он притягивает меня ближе, к себе, в свои горячие, тяжелые объятия.

– Попалась, – выдыхает он мне прямо в ухо, его дыхание горячее и щекочущее. – Думала, я не замечу?

– Ты слишком близко ко мне, Ноа, – выдыхаю я, едва дыша. – Я…

– Ты невероятная упрямица, Роми, – перебивает он, сильнее прижимая меня к себе, будто не доверяет одеялу мою температуру тела. – Ты вся дрожишь. А если ты заболеешь?

– Это не твоя забота, Ноа, – шепчу я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ты – моя проблема, красота, – отвечает он, глухо, почти рыча.

Мой живот предательски сжимается, а где-то глубоко внутри становится опасно тепло.

– Ты это уже говорил, – шепчу я, – я думала, ты спишь.

– Пока ты там мерзнешь? – он усмехается, его грудь вибрирует у меня за спиной. – У тебя оставалось семнадцать секунд, чтобы забраться в мою постель самостоятельно, прежде чем я сделал бы это силой.

– Тебе не кажется, что ты слегка… перегибаешь? – бурчу я, ерзая, насколько это возможно в его железных объятиях. – Нарушение корпоративной этики и все такое.

– Просто позволь мне согреть тебя, Роми, – его голос становится ниже, тише, тяжелее. – Завтра можешь наорать на меня, обвинить в приставаниях, разбить мои новые лыжи – все, что угодно. Но сегодня… просто позволь мне позаботиться о тебе.

Я не думала ни о чем таком. Ни о крике, ни о приставаниях. Единственное, о чем я сейчас способна думать – это то, как приятно его вес ложится на меня, как его грудь двигается в такт дыханию, как тепло его тела окутывает меня. Никто никогда не говорил мне таких слов. Никто не обнимал так – уверенно, но мягко, будто я действительно его забота.

– Только сегодня, – шепчу я, сдаваясь, и разворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не увидел выражение моего лица.

Я устраиваюсь удобнее, обхватываю его руку, на которой лежу, как подушку. Его кожа теплая, мышцы напряженные, и я ловлю себя на том, что скольжу ледяными ступнями к его ногам, и он – без слов – чуть шевелится, чтобы прижаться плотнее. Словно… инстинктивно. Его дыхание касается моей шеи, а от каждого выдоха по спине пробегает дрожь. Он повторяет мою позу почти зеркально, и между нами нет ни воздуха, ни расстояния – только жар.

– Так лучше? – шепчет он мне в шею, его губы касаются кожи так близко, что я перестаю дышать.

– Да, – выдыхаю я хрипло, ерзая, – кхм… спасибо.

Ноа тяжело выдыхает, и это выдох уже больше похож на стон, чем на обычное дыхание. Я напрягаюсь, ощущая каждый толчок его тела, и внутри что-то начинает шевелиться, хотя я отчаянно пытаюсь убедить себя, что этого быть не должно. Но чувство тепла и плотности, близость его тела к моему, эта странная смесь раздражения и… чего-то совсем не корпоративного – все это заставляет меня непроизвольно простонать. От собственного стона мне становится одновременно стыдно и неловко, и я ловлю себя на том, что дыхание перебивается.

– Ноа? – спрашиваю тихо, с дрожью в голосе, но не в состоянии обернуться или сдвинуться с места.

– Я не могу это контролировать, Роми, – тяжело выдыхает он, и в голосе слышится не просто усталость или раздражение, а что-то глубоко личное, почти опасное.

Потому что я чувствую, как он на меня реагирует, как его стоящий член упирается в мой зад, и сердце бьется быстрее, отчаянно пытаясь скрыть то, что я чувствую.

– Просто… убери это! – говорю я, почти шепотом, с едва сдерживаемым раздражением и страхом, что любое движение может вызвать еще более горячую реакцию.

– По твоему я могу просто… снять это с себя или что? Твой зад… – его голос низкий, хриплый, полный напряжения и какой-то почти звериной необходимости.

– Теперь мой зад виноват?! – вздыхаю я и пытаюсь обернуться на него, но Ноа лишь сильнее прижимает меня к себе.

С каждой секундой я ощущаю, как дыхание сбивается, и мне становится трудно дышать, а нервное возбуждение смешивается с недовольством.

– Твою мать, Роми, – сквозь зубы рыкает он, – просто… не двигайся, ладно? Мне нужна минутка и…

– Обычно таким не хвастаются, Ноа, – хмыкаю я, пытаясь сохранить видимость контроля, хотя внутри меня все крутится от непредсказуемости ситуации.

– Клянусь Богом, Роми, еще одно слово и… – его голос становится опасно низким, но в нем слышится смесь напряжения и… чего-то, что я не могу точно определить, и это еще больше будоражит меня.

Но тут… с грохотом входная дверь распахивается. Мы оба подпрыгиваем, сжимаем друг друга, и на секунду я чувствую, как весь мир сжимается в одну точку, полную смеха, страха и неловкости. Дверь трещит, ветер с улицы дует внутрь, и снег с шумом врывается в домик, заставляя наши сердца биться еще быстрее.

– Надеюсь, – раздается запыхавшийся смешок Эйдена, – мы ничему не помешали.