Читать книгу Спорим, ты пожалеешь об этом - - Страница 13

У меня нет ни единой возможности распилить эти чертовы наручники – потому что, по словам Ноа – «мой дедушка догадается». Собственно поэтому, в какой-то особенно мрачный момент, я реально прикидываю, не проще ли отпилить себе руку. Серьезно, перспектива остаться однорукой выглядит почти привлекательной по сравнению с тем, что мне еще часов шестнадцать торчать рядом с Норингтоном младшим, который выводит меня из себя весь день, пока мы буквально прикованы друг к другу неоново-красным меховым безумием. Мои пальцы уже покалывает от желания шваркнуть этими меховыми браслетами об стену, но Ноа только косится и бурчит что-то про «имущество курорта». Я бы с удовольствием разыграла сцену побега узника, но он, кажется, уверен, что его дедушка почует запах спила металла на расстоянии пяти километров и устроит всеобщую казнь.

Но Ноа раздражал меня, пока я договаривалась о новой встрече с акционерами – будто специально выбирал моменты, чтобы хмыкнуть громче обычного, шевельнуться слишком резко или, не дай бог, не натянуть наручники так, что я едва ли не уронила свой телефон. Он бесил меня, когда мы принимали работу рабочих на склоне: что-то случилось с подъемником, и я честно пыталась выглядеть профессионально, но в технических терминах я понимаю столько же, сколько в квантовой механике. А Ноа стоял рядом, командовал всеми этим уверенным тоном, будто он лично родился внутри этого подъемника, а я просто декоративная елочная игрушка на его куртке. И теперь он доводит меня до желания придушить себя же, когда мы проводим совещание на кухне ресторана курорта, и он буквально тычет нашими наручниками в лицо Дину, как будто демонстрирует свою собственность. Люди же, увидев нас, сначала моргают, потом открыто глазеют, а я уже перестаю пытаться объяснять, почему мы ходим как два идиота, связанные меховым безобразием.

А еще мне ужасно хочется по-маленькому, но я, очевидно, не могу это сделать, ведь Ноа не может отойти больше чем на метр – так что я просто сжимаю колени и делаю вид, что невероятно сосредоточена на работе, а не на собственном переполненном мочевом пузыре.

– Этот прием очень важен для Сильвер-Пик, поэтому нам нужно выдать максимум. – начинает Ноа, уже заранее раздраженный всем на свете.

– Но не придерживаться банальщины, – перебиваю я, резко, но вполне обоснованно. – В этом году мы ожидаем множество профессиональных спортсменов. Мало кто захочет ужинать чем-то размером с горошину, так что я хочу рассмотреть все варианты меню.

Дин, как главный шеф-повар, что-то шепчет своему су-шефу, не переставая таращиться на наши прикованные руки. Он выглядит так, будто видит не двух живых людей, а представление цирка на льду, и пытается понять, кто из нас тигр, а кто дрессировщик. Я чувствую, как мои щеки горят – не от стыда, а от жара кухни, но взгляд Дина все равно заставляет меня неловко сглотнуть. Лучше смотреть куда угодно, только не на эти сочувственные-озадаченные глаза.

– И что ты предлагаешь им подать? – ворчит Ноа, хмурясь так, будто я только что предложила поджечь ресторан. – Макароны с сыром и бургеры?

– Как вариант, – пожимаю я плечами, будто это самый логичный ответ. – Единственное, о чем я могла думать на таких мероприятиях в свое время – как бы поскорее убраться оттуда и поесть в каком-нибудь фастфуде.

– Это нелепо.

– Это правдиво. Мне нужно все внимание гостей на вечернее шоу и благотворительность, а не на их пустые желудки и…

– Хочешь, чтобы одни ели фуагра с золотом, а другие жевали гамбургеры?

– У всех будет выбор, что есть. А сейчас я хочу попробовать все.

– Это не разумно и…

– Вы не оставите нас на минутку? – говорю я персоналу, поджимая губы.

И все тут же разбегаются прямо врассыпную. Как будто мы не пара взрослых людей в меховых наручниках, а два диких зверя, которые вот-вот начнут кусаться и плеваться огнем. Один су-шеф так резко разворачивается, что чуть не влетает в стойку с соусами.

– Слушай, Ноа, – я дергаю нашу соединенную руку, заставляя его повернуться ко мне. – Я здесь, чтобы думать как спортсмен и отдыхающий одновременно. Если я говорю, что никто из них не будет в восторге от крошечных порций, то поверь мне – это правда.

Мое тело в этот момент тихо протестует: плечи болят, глаза устали, ноги ноют, а желудок нагло напоминает, что я пропустила обед и ужин. Я чувствую, как усталость наваливается сразу, будто кто-то накинул мне одеяло из свинца и даже голос становится мягче, потому что бороться сил почти нет.

– Я не прошу готовить сразу все и на всех, – продолжает мой измученный мозг, – но мы должны рассмотреть все варианты, чтобы угодить каждому.

Ноа выглядит так, словно я только что предложила ему выйти на ледяную трассу босиком: напряженный, сжатый, упрямый. Его челюсть ходит туда-сюда, а глаза сверкают раздраженным недоверием.

– Поэтому пожалуйста, – выдыхаю я, – хватит мешать моей работе. Я ни разу не дала повод усомниться во мне, никак не навредила тебе, твоей семье или курорту…

Он уже открывает рот, но я опережаю его:

– Лыжи и… все остальное не считается! Я говорю о масштабных вещах, Ноа. Я справлюсь. Я делаю вещи лучше. И мне жаль, что ты не хочешь этого признавать.

Мне так надоело бороться с ним – с его скепсисом, с его тенью, которая висит у меня над плечом каждый день. Мне нравится это место: нравится здесь работать, нравится чувствовать, что я могу быть полезной и нужной. И именно поэтому я должна настоять. Я слишком вымотана, чтобы снова сдавать позиции.

– Мы попробуем все! – говорю я громче, чтобы Дин услышал меня, даже если спрятался за холодильником.

И, не глядя на Ноа, я выхожу из кухни, утаскивая его за собой – я буквально несусь в сторону нашего столика у окна, будто меня тянет неоновая вывеска «Сядь или умрешь». Желание сходить по-маленькому уже на абсолютном пределе – настолько, что я готова молиться на любое сидячее место, лишь бы хоть немного унять эту пытку. Я ерзаю в кресле так, будто оно сделано из раскаленного снега, сжимаю ноги, сглатываю, делаю все, что угодно, чтобы отмести мысли о собственном переполненном организме. Даже идея о том, что мы впервые собираемся поужинать с Ноа – и еще в такой интимной обстановке, почти романтичной – не помогает мне отвлечься ни на секунду.

– Что не так? – хмурится Ноа, когда я в очередной раз дергаю его за наручник чуть сильнее, чем можно считать приличным.

– Все в порядке.

– Я же вижу, что нет. Еще одно твое ерзанье – и начнется землетрясение, Роми.

– Ты же в курсе, что нам не обязательно разговаривать?

– Ты же в курсе, что я потребую ответа?

– Все в порядке, Ноа, – повторяю я уже как мантру, пытаясь угомониться, – ничего важного не происходит.

– Все, что касается тебя – важно, Роми, – неожиданно говорит он ровным тоном, словно это прописная истина, но тут же моргает, осознавая собственные слова: – В смысле… я не хочу после тебя решать очередную проблему.

Это ранит меня мгновенно – как будто он ткнул меня чем-то острым прямо в самое сердце. Грудь почему-то сводит, злость вспыхивает, как спичка, и я просто не выдерживаю.

– Я просто хочу пи́сать, Ноа! – полушепотом, но с душой, срываюсь я.

Он тут же замирает. Реально замирает – будто кто-то нажал паузу на его раздраженно-деловом лице. Его глаза мечутся между моими, он пытается понять, шучу я или собираюсь умереть прямо здесь, и вдруг он резко смеется. Вот так – громко, тепло, искренне. Этот смех звучит так живо, что по коже пробегает дрожь – это до сих пор пугает меня, хотя это уже второй раз в жизни, когда я слышу его.

– И в чем проблема? Смущаешься? – ухмыляется он.

– Ты все-таки извращенец, – морщусь я, чувствуя, как мои уши начинают гореть.

– Просто странно видеть тебя такой, – хмыкает он. – Ты слишком… неугомонная для человека, который боится признаться в нужде. Я думал, у тебя нет проблем с удовлетворением твоих потребностей.

Он снова смеется – почти надменно, с такой интонацией, будто мои мучения его искренне забавляют. Не злобно, скорее как человек, который абсолютно не ожидал, что его заноза вдруг станет смущенной. Но меня это только сильнее злит.

– Оо, знаешь что?! – злость наполняет меня, как горячий чайник, и я тянусь к своей сумочке, выуживая из нее большие наушники. – Я хотела соблюдать нормы приличия, но ты сам напросился, Ноа.

Я тут же хватаю его за галстук, дергаю – резко, уверенно – и он практически падает корпусом на стол, упираясь ладонями в скатерть. Его взгляд взлетает вверх, будто он не ожидал, что сегодня его будут таскать, как плохо воспитанную елку. Меховые наручники звякают, когда я развязываю его очередной скучный серый галстук – у него они все одинаковые, как будто в шкафу живет клон-перфекционист. Я хватаю наушники, подрываюсь с места и тащу его за собой так, что стул жалобно хрюкает.

– Что ты… что ты делаешь? – его голос меня догоняет, но я даже не оборачиваюсь.

Смех у него мгновенно пропадает, когда я буквально заталкиваю его в общий туалет и верь хлопает за нашими спинами.

– А ты как думаешь? – шиплю я. – Решаю проблему со своими потребностями.

Я поднимаю вверх его галстук, наступив ему на носок ботинка, но он вдруг почти пугается и отступает к стене так быстро, будто я замахнулась на него топором.

– Не рановато ли для ролевых игр, красотка? – его голос звучит смешанно: девяносто процентов наглости и десять процентов паники.

– Мне нужно завязать тебе глаза, Ноа, – хмурюсь я, исполняя задуманное.

– Именно об этом я и говорю, – бормочет он, – не знал, что ты фанатеешь от грязных игр, красотка.

И я тут же радуюсь тому, что он уже ничего не видит. Потому что я краснею – краснею от его слов, от правды, которую ему совсем не обязательно знать, и от того, как близко он стоит. Ноа почти касается меня, когда я завязываю ему глаза галстуком, моя грудь едва-едва ударяется о его – и от этого по спине бегут крохотные мурашки. Его дыхание ровное, но чуть глубже, чем обычно, и это тоже чертовски сбивает меня с собственного ритма.

– Оо, черт, я буквально слышу, как ты покраснела, Роми, – расплывается он в самодовольной улыбке.

– А вот и нет!

– А вот и да!

– Сейчас ты вообще ничего не услышишь!

Я надеваю на него свои огромные наушники – аккуратно, но с тем сладким чувством, будто лично мщу вселенной. Щелкаю кнопкой, и в его уши врывается «Shake It Off» от Тейлор Свифт на той громкости, на которой обычно слушают музыку злые подростки и женщины, пережившие развод. Он дергается всем телом, будто его ударило током, и на секунду мне даже кажется, что он сейчас скинет их, но нет. Зато теперь я хотя бы смогу нормально попи́сать без его анализирующего взгляда и вечно недовольных комментариев. Я еще раз проверяю, что он действительно ничего не видит и не слышит – щелкаю пальцами перед его лицом, машу ладонью, а он только морщится и слегка мотает головой под музыку – и тащу его в кабинку.

Это все настолько неловко, что если бы существовал рейтинг «самые унизительные ситуации в моей жизни», мы бы заняли первое место без конкурса. Кабинка маленькая, совсем крошечная, и Ноа буквально нависает надо мной, будто огромный хмурый медведь в деловом костюме. Воздуха мало, от его присутствия становится еще теплее, а его лицо напряжено так, словно он пытается понять, что происходит, через вибрации воздуха. Я чувствую, как он улавливает любое мое движение, как его мышцы слегка подрагивают, когда я нечаянно задеваю его плечом. Но я сейчас просто взорвусь, поэтому сдаваться не вариант. Я разворачиваю его лицом к двери – буквально ставлю его, как огромную звукоизоляционную перегородку – и пытаюсь справиться с одеждой одной рукой, лишь бы его рука в наручниках не коснулась меня.

И это… это определенно неловко пускать струю в крошечной кабинке, пока фоном сквозь наушники гремит «Хэйтеры будут тебя ненавидеть», когда твой главный хейтер – его угрюмая, мускулистая спина и идеальный зад – находится в шести дюймах от твоего лица. Я закрываю глаза, пытаюсь дышать тихо и молюсь, чтобы он не услышал ни одного подозрительного звука сквозь музыку. Кабинка грохочет от басов, и я мысленно благодарю Тейлор Свифт за карьеру, которая спасла мою честь.

Когда мы наконец возвращаемся в ресторан (после помывки рук, очевидно), я стараюсь не смотреть на Ноа – не из-за туалетной сцены, нет, от нее я уже почти оправилась – а из-за того, что теперь все это выглядит чересчур… интимно. За окном закат – ноябрьский аспенский, холодный, но невероятно красивый – розовые и оранжевые полосы ложатся на снег, как акварель. Ресторан уже открыт на ужин, люди шумят, тихо смеются, но мы – на дегустации – и нас усадили в маленький вип-зал, который кажется еще теснее, когда ты в меховых наручниках с мужчиной, от которого пахнет дорогим одеколоном и хроническим занудством.

– Что теперь не так? – почти хмыкает Ноа, когда я в очередной раз избегаю смотреть ему в глаза.

– По-твоему у меня всегда какие-то проблемы? – бурчу я.

– Ты любишь их создавать, – спокойно отмечает он. – Но я не так понимаю, что что-то не так.

– И как же ты это делаешь?

Что-то в его взгляде меняется – медленно, как будто в нем щелкает переключатель. Ему почти весело, несмотря на то, что он щурится, будто пытается разглядеть правду под микроскопом. В нем появляется что-то неожиданное: озорство, мягкое любопытство, которое чаще присуще котам, чем Ноа Норингтону. От этого мои щеки тут же начинают гореть – не так, как от жара кухни, а глубже, теплее, будто внутри кто-то включает гирлянду. Обстановка становится странно напряженной – темной, насыщенной, но не давящей – скорее интимной, как если бы между нами стоял не стол, а невидимый заряд, от которого искрится воздух.

– Становится тихо, – вдруг говорит он.

– Чего? – хмурюсь я, будто не понимаю смысла слов.

– Вокруг меня становится тихо, когда с тобой что-то не так. Все становится… как обычно. Ни единого звука рядом, даже если я в толпе. С тобой – это всегда хаос, громкость и…

– Отлично, – закатываю глаза я, – я поняла тебя. Можешь не продолжать.

– Я не говорил, что это плохо, – спокойно произносит он.

– Лишь то, что тебе это не нравится.

– А ты хочешь мне нравиться, Роми?

Как только его вопрос повисает между нами, меня тут же отрезвляет, будто кто-то открыл окно и впустил ледяный аспенский воздух прямо мне в грудь. Это не то, что я имела в виду – вообще не то. Мне ни капли не важно, нравлюсь я ему или нет… вернее, важно, конечно, но я делаю вид, что нет. Даже если внутри все равно живет жутко упрямый факт: я точно знаю, что не нравлюсь ему. И я почти… почти нормально могу принять и пережить это. Почти. Может, когда-нибудь. Через пару лет терапии и пару килограммов шоколадного печенья с мороженым.

– Я здесь только для того, чтобы выполнять свою работу, Ноа, – тяжело выдыхаю я, собирая своего остатки достоинства с пола, – нравлюсь я тебе или нет – на это никак не влияет. Я доведу проект до конца, выиграю тебя по всем критериям и мы разойдемся как в море корабли.

– А если этого не будет?

И на одну глупую, крошечную секунду мне хочется поверить, что этот невероятно мужественный и сексуальный мужчина имеет в виду наш разъезд – что он вдруг намекает на то, что не хочет уплывать от меня ни в какое море. Но он продолжает:

– Твоей победы, в смысле.

Ну конечно. Спасибо, вселенная, за своевременную пощечину.

– Я умею принимать поражения, – вру я так искренне, что сама почти верю, – Я ничего не потеряю от этого.

– Разве? А как же курорт? Дин?

– Я думала, ты хочешь говорить о моих парнях.

– Он все-таки твой парень? – брови Ноа дергаются так резко, будто кто-то нажал на кнопку ревности.

Если бы я не знала, что ему все равно, я бы решила, что это… реакция.

– Я не собираюсь отвечать на это, – отмахиваюсь я, будто обсуждаем не мою личную жизнь, а прогноз погоды. – Мы с тобой коллеги, я тебе не нравлюсь, и я не лезу в твою личную жизнь, поэтому прошу тебя о том же.

– С чего ты…

– Вот вы где! – обрывает его знакомый бодрый голос Норингтона-старшего.

Я вздрагиваю так, будто нас застукали целующимися, хотя мы сидим на расстоянии полуметра, еще и с чертовыми наручниками, которые выглядят так интимно, что у любого прохожего могли бы возникнуть вопросы.

– Я вас повсюду ищу, – дедушка Ноа сияет, как рождественская елка.

– У нас как раз дегустация, – натягиваю я полуулыбку, – Хотите присоединиться?

– Я здесь не за этим, – качает он головой, подходя ближе, и…

В следующее мгновение металлические замки на наручниках щелкают. Один. Потом второй. Я даже не сразу понимаю, что руками снова можно шевелить самостоятельно. Моя рука будто отливает кровью, возвращаясь ко мне настоящей, живой, немного опухшей и уже не привязанной к Ноа. Это так странно, что я пару секунд просто смотрю на свою ладонь, как будто впервые ее вижу. Свобода тут же пахнет… алюминием и неожиданностью.

– Еще не прошло двадцати четырех часов, – хмурится Ноа, растирая запястье, где остался красный след.

– Вы все решили, – спокойно произносит Норингтон старший. – Áртур позвонил мне, сказал, Роми прислала ему новые расчеты и совместные идеи, которые понравились им и…

– Роми сделала что?! – Ноа резко переводит взгляд с дедушки на меня.

И я не понимаю… он злится на меня? Или на себя – за то, что я сделала это прямо у него под носом?

– Я просто объединила два наших проекта и…

– Не обсудив это со мной?!

– Не строй из себя святого, Ноа! Я знаю, что ты собирался сделать то же самое!

– Я думал, мы собираемся обсудить это!

– Точно так же, как ты собирался обсудить со мной меню?

Его рот приоткрывается, будто он собирается что-то сказать, но… нет. Он замирает. И это мгновение – чистое золото. Он прекрасно знает, что я права. Ноа хотел распорядиться без моего ведома, хотел все сделать сам, хотел снова обойти меня, потому что по бумагам он “главнее”. Но я здесь не просто так и списывать меня со счетов – плохая идея.

– Только не говори, что ты действительно сравниваешь обед на триста человек за несколько десятков тысяч долларов и проект по расширению курорта за несколько миллионов долларов, – огрызается он, но уже менее уверенно.

– Ты даже не знаешь, что я предложила!

– Потому что ты пошла в обход меня!

– Хватит! – взрывается дедушка Ноа.

Голос у него такой, что даже воздух в помещении дрожит.

– Вы так ничего и не поняли?! Мне нужны результаты работы, а не ваши ссоры! – он бросает на нас взгляд, от которого любой бы сел ровнее. – Мы возьмем два ваших проекта и точка.

– Но она…

– Это не ее заслуга, – перебивает он так твердо, что мне хочется спрятаться за ближайшую елку. – Я добавил свои коррективы, которые вы оба упустили, потому что продолжили кусаться как кошка с собакой. Исправьте это! – повторяет он, – потому что в следующий раз вы так легко не отделаетесь!