Читать книгу Спорим, ты пожалеешь об этом - - Страница 15

Я до крови прикусываю свои губы, пока Рони медленно разрабатывает мое колено. Каждое движение – как маленькая пытка, будто сустав решил устроить собственный протест. Колено распирает изнутри, мышцы тянутся и сопротивляются, будто хотят убежать из моего тела. Я сжимаю пальцы в кулаки, цепляюсь за край кушетки, зубы сжаты так, что почти слышу треск, а губы горят от железного привкуса крови. Внутри все горит и дрожит одновременно, и я с трудом пытаюсь дышать, чтобы не вскрикнуть вслух.

Три дня я уже как будто в отгуле – попросила выходные за свой счет, но по сути это больничный для моей души и колена. После того спуска на лыжах мое колено не перестает болеть – оно не ноет, не зудит – его распирает так, что ни один крем, обезболивающее или капельница не помогают. Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что станет легче, и каждый раз эта надежда беззвучно смеется надо мной. Последствия травм в профессиональном спорте выглядят именно так: даже если тело вроде «исправно», оно все равно решает устроить тебе шоу боли.

Колено распухло до размеров, которые кажутся абсурдными – кожа натянута, будто ее прогнали через пресс, и любое прикосновение вызывает резкую, пульсирующую боль. Оно горячее на ощупь, будто живет своей жизнью и злобно напоминает мне о каждом неаккуратном падении. Даже после занятий с Вероникой боль едва утихает – просто слегка сбавляет обороты. Если бы я знала, что так будет, ни за что в жизни не стала бы устраивать то нелепое шоу на склоне.

– Дай мне минутку, – всхлипываю я. – Мне нужно… подышать.

Рони сочувственно поджимает губы, отходя от кушетки всего на мгновение, чтобы подать мне носовые платочки и стакан воды.

– Я трижды проверила твой рентген, Роми, – нахмуренно начинает она, – сравнила с самыми первыми и самыми недавними – физически с коленом все в порядке. Присутствует излишняя жидкость конечно, но она не может так сильно болеть.

– Что ты имеешь в виду? – шмыгаю я носом, делая глоток воды, – Я типа… симулирую?

– Нет! – будто оправдывается девушка, – Нет, нет, что ты, я имею в виду – физически твое колено более чем в норме, но… ментально…

– Ты хочешь сказать что у меня что-то вроде фантомных болей?

Стоило мне это произнести, как колено будто стреляет прямо под чашечку, и я дергаюсь от боли. Отлично – теперь я больна не только физически, но и на голову.

– Это может быть психологическая реакция мозга на стресс, – почти пожимает плечами брюнетка, – В смысле, конечно, изначально твое колено действительно вылетело и кость раздробилась, но после – вполне себе зажило.

– И?

– И возможно, что-то тогда, в период твоего восстановления, что-то вызвало у тебя дополнительный стресс и мозг связал одно с другом.

– То есть когда я в стрессе или, допустим, расстроена – мое колено вспоминает моего придурка бывшего, который изменял мне со всем подряд пока я заново училась ходить и думает что сейчас кто-то снова поступает со мной так же?

Вероника неловко моргает.

– Отлично, даже мое колено ненавидит этого придурка!

Я конечно пытаюсь отшутиться, но это буквально то, что происходит с моим телом. Оно ломается, потому что мою моральную составляющую тоже сломали.

– Это… как-то можно исправить? – тише выдыхаю я.

– Физически – буквально физиотерапией или другим расслабляющим видом спорта. Плавание, аквааэробика, для укрепления мышц вокруг суставов и повышение гибкости подойдет йога, пилатес или стретчинг.

– А если в целом?

– Спортивный психолог должен помочь, – с теплой, но извиняющейся улыбкой Рони кладет ладонь мне на плечо, легко поглаживая, – Это не займет много времени, максимум пара встреч для работы с эмоциями. Подумай об этом, ладно?

Я неуверенно киваю, тяжело вдыхая и возвращая Рони стакан воды, чтобы мы продолжили. Она снова берется за мое колено – осторожно, но решительно.

Как бы я ни пыталась контролировать мысли о бывшем и стресс, колено пульсирует и давит изнутри, будто оживает своим злым разумом. Слезы текут по щекам, горячие, непрерывные, я цепляюсь в край кушетки так, что пальцы впиваются в ткань, а крик боли вырывается сам собой – резкий, пронзительный, длинный, будто весь мир сжимается вокруг этого ощущения. Каждое движение Рони заставляет меня задыхаться, каждый вдох рвется короткими рывками, а колено будто одновременно бьет током и сжимает в тиски. В этот момент кажется, что боль поглощает все: разум, тело, чувство времени, оставляя только рев, слезы и непередаваемое ощущение, что я больше не контролирую ни одно движение, ни одну эмоцию – колено командует мной, а я лишь держусь, чтобы не упасть в обморок.

За приоткрытой дверью слышится какой-то шум. Не громкий, но настойчивый – будто кто-то роняет что-то металлическое, потом тихое «черт» и снова шорох. Это почти привычно для такого времени суток: я хожу к Веронике ранним утром, когда больница еще не проснулась, и обычно это просто уборщица или медбрат, спасающийся третьей чашкой кофе. Я стараюсь сосредоточиться на звуках, отвлечься от боли, от слез, от крика, который только что сорвался с губ, но в следующее мгновение…

– Мне так жаль, – в кабинет буквально влетает Ноа.

В его глазах столько сожаления и… вины, что я даже моргаю несколько раз, думая, что это просто пелена от слез все искажает. Он выглядит чуждо – не в своем идеальном пиджаке, не уверенный и холодный, а растерянный и живой. Как будто его только что выбросило из снежного шторма прямо сюда, в мой личный кошмар.

– Мистер Норингтон? – в шоке даже Вероника, – Вам… Вам нельзя здесь быть, это…

– Я могу чем-нибудь помочь? – хмурится он, подходя ближе, пока я все еще не понимаю, что происходит. – Пожалуйста, просто позволь мне помочь, Роми. Если бы я знал, что так будет, клянусь, я бы никогда не заставил тебя спускаться на лыжах, я…

Теперь я понимаю, о чем он. Он думает, что это его вина. Что из-за того, что он оставил меня на той горе, с которой мне пришлось спускаться на лыжах, я теперь буквально разрываюсь от боли. Но вряд ли я могу винить его – если верить Рони, у меня фантомные боли, а не физические. Да и я не уверена, что вообще хочу это делать – в смысле винить его. Это был мой выбор и… уж точно не он сбил меня на соревнованиях по сноуборду год назад.

– Это не твоя вина, Ноа, – всхлипываю я, перебивая его. Последнее, что мне сейчас нужно – это его вина и жалость. – Я буду в порядке, но ты должен уйти.

– Нет, пожалуйста, я… тебя не было на работе три дня, никто не знал где ты, я думал ты ушла, а полчаса назад мне позвонил Эйден и…

– Ноа. – Перебиваю я. – Я сейчас немного занята.

– Вы можете подождать снаружи и…

– У мистера Норингтона много дел, – настаиваю я, перебивая Веронику, – мы встретимся с ним завтра в офисе.

– Роми, пожалуйста, я…

– До свидания, мистер Норингтон.

Воздух в кабинете становится вязким, как горячий мед. Тишина между нами гудит напряжением, словно даже стены чувствуют неловкость. Вероника выглядит почти смущенной, будто случайно оказалась в эпицентре драмы, которую не подписывалась смотреть. Ноа тяжело дышит – плечи чуть опущены, челюсть сжата, взгляд все еще цепляется за меня и полон того же бесконечного сожаления. И все бы ничего, если бы я могла вынести это. Но я не могу. Не жалость, не вину, не его извинения. Только не от него. Особенно не от него – от мужчины, который сначала отверг меня, а теперь продолжает играть в заботу, хотя единственное, в чем он действительно преуспел – это в умении отталкивать.

Он тяжело выдыхает, будто сдается. Несколько секунд стоит неподвижно, а потом разворачивается и выходит из кабинета. Его шаги гулко отдаются в коридоре – уверенные, но тяжелые, будто он несет с собой весь этот ком из вины и недосказанности. Я же только сейчас замечаю, что не дышу.

– Извини за это, – чуть тише говорю я, позволяя Веронике закончить нашу физиотерапию.

– Я конечно многое повидала на своей практике, – едва хмыкает она, – но не думала, что можно увидеть секунду до того, как у кого-то разорвется сердце.

– У Ноа Норингтона нет сердца, – уверяю я ее, – это просто… вина.

– А он виноват?

– Нет, но вряд ли мои слова будут иметь для него значения.

Вероника мягко меняет тему разговора, будто дает мне передышку. Голос у нее спокойный, почти убаюкивающий – она рассказывает о растяжках, плавании и упражнениях, которые стоит делать дома. Я стараюсь слушать, но половину времени просто смотрю в потолок, наблюдая, как свет из окна мягко ложится на белую плитку. Боль понемногу уходит – не исчезает, но становится более терпимой. Мы заканчиваем на пять минут позже обычного, и я даже не тороплюсь. Когда Вероника отпускает меня, я поднимаюсь с кушетки, осторожно опираясь на ногу. Шаг – больно, второй – чуть легче. Через пару часов пройдет. Я киваю ей, выхожу из кабинета, хромая, и…

– Садись.

Раздается позади меня голос Ноа – низкий, хрипловатый, тот самый, который обычно звучит как приговор. Я оборачиваюсь – и вижу, как он катит перед собой кресло-каталку. Настоящую, с больничными колесами, которые жалобно поскрипывают, будто и они против этой идеи. Судя по его виду, он явно стянул ее где-то по пути, возможно, у какой-нибудь медсестры, и теперь выглядит чертовски довольным собой.

– Что ты здесь делаешь? Я попросила тебя уйти. – хмурюсь я, стирая ладонью следы слез со щек.

– Я остался. И собираюсь помочь тебе.

– Мне не нужна твоя помощь, Ноа. Это просто старая травма – я в порядке.

– Почему ты упрямишься, Риддок?

– Потому что мне не нужна твоя жалость, Ноа!

Что-то в нем меняется. Он будто замирает на месте – мышцы на скулах напрягаются, взгляд становится мягче, почти непроизвольно. Как будто мои слова попали не туда, куда я метила – не в броню, а прямо в сердце, которое, по идее, должно было быть каменным. Его дыхание сбивается на полтона, и я вижу, как в нем борются сразу два чувства – раздражение и что-то слишком человеческое, чтобы он сам хотел это признать.

– Это не жалость, Роми. – тише говорит он, не спуская с меня глаз. – Это забота.

– Я о ней не просила. – я разворачиваюсь и делаю пару хромающих шагов, стараясь держать голову прямо, как будто боль – просто неприятный слух.

– О заботе не просят, красотка, – обгоняет он меня, вставая поперек дороги с этой своей чертовой каталкой, – ее только принимают.

– Ноа, я…

– Пожалуйста, Роми, – почти умоляет он, нахмурившись, – позволь мне позаботиться о тебе. Я только спущу тебя вниз, верну на курорт, и до завтра ты меня не увидишь.

Черт… в этом есть смысл. Такси обойдется мне в сотню долларов минимум, автобус до курорта ходит дважды в год и строго по фазам луны, а ехать с Ноа – значит оказаться в своем домике через двадцать минут. И, что самое ужасное, я понимаю, что это – разумное решение.

Ненавижу, когда он предлагает стоящие идеи.

– Хорошо, – строго киваю я, изображая спокойствие, – но на этом я не поеду.

Ноа не спорит. Он просто закатывает глаза, пихает кресло в сторону – оно отъезжает к стене с обиженным скрипом – и делает шаг ко мне. Через секунду я уже в его руках. Не как тогда, когда он швырнул меня себе на плечо после вечеринки, а по-настоящему – бережно, будто я не упрямая женщина, а человек, которому действительно больно. Одна рука поддерживает спину, другая – под коленями, и он даже не меняет осанку, будто я ничего не вешу.

– Что ты… поставь меня на землю, Ноа.

– Как только дойдем до машины, – почти хмыкает он, и уголок его рта дрожит.

– Я сама в состоянии идти.

– Ты хромаешь.

– И это продлится еще пару дней. Через пару часов это станет не так заметно.

– Но сейчас тебе больно.

– Оставшиеся дни ты тоже собираешься делать это? – подтруниваю я, когда он доносит меня до лифта и нажимает кнопку.

– Если это поможет тебе – да.

Он говорит это спокойно, без пафоса, без привычной насмешки. Просто смотрит на меня сверху вниз, как будто действительно собирается сдержать обещание.

Но это самое страшное. Потому что на секунду я забываю дышать – не от боли, а от того, как близко его лицо, как сильно он пахнет чем-то зимним, хвойным и дорогим. И, возможно, впервые за все время я не уверена, кого мне хочется ударить сильнее – его, себя… или Эйдена, который подсказал Ноа, где меня найти.