Читать книгу Спорим, ты пожалеешь об этом - - Страница 11

Почти закатное солнце стелет над ярмаркой мягкое золото, и весь Аспен будто заранее натягивает на себя свой праздничный свитер, хотя до Дня благодарения еще больше трех недель. В воздухе пахнет корицей, жареными яблоками и той странной смесью хвои с карамелью, которую местные продавцы распыляют щедрее, чем собственные скидки. Люди уже ведут себя так, будто вот-вот начнут обмениваться тыквенными пирогами и семейными историями, и от этого весь город кажется чуть более домашним, чем обычно. И именно в этой теплой мешанине света, запахов и смеха я невольно думаю о маме с папой – о том, как мы жили в дороге, тренировались на ледяных склонах и смеялись над собственными падениями. Теперь они носятся по всему миру с новым папиным спортсменом-сноубордистом и маминым новым детективом, будто я – всего лишь глава, которую они уже написали и забыли.

Я иду среди праздничной суеты неторопливо, зная, что еще не опаздываю и успею выпить вон тот слишком сладкий сидр перед встречей. Я скольжу глазами по гирляндам, мимо палаток, мимо шумных семей, и меня накрывает какое-то глупое спокойствие, как в рекламе рождественских носков. Но среди всей этой уютной какофонии я вдруг слышу что-то знакомое – звонкий, почти хрустальный детский смех. Я оборачиваюсь, и маленькая девочка, лет пяти, визжит от восторга, болтая ногами вверх тормашками, пока кто-то подбрасывает ее так уверенно, будто держит мир за ножку. Я улыбаюсь, глупо и широко, пока не вижу лицо мужчины за каштановыми кудрями малышки.

– Ну еще бы, – закатываю глаза я, проклиная судьбу-злодейку. – Кто еще, если не Ноа Норингтон?

Он уже заметил меня, и я почти вижу, как его лицо пытается решить: нахмуриться ли ему или оставить ту мягкую улыбку, что он держит для маленькой девочки. В итоге он выбирает классическую хмурую модель.

– Что ты здесь делаешь? – бурчит он, будто застукал меня за преступлением средней тяжести.

– Мне теперь нужно отчитываться о каждом своем шаге? У меня сегодня последний выходной, Ноа.

– Ты не говорила, что собираешься в город.

– А ты не говорил со мной вообще, – напоминаю я, вспоминая, как он всю неделю делал вид, что я – эффект галлюцинации после «пережитого стресса от схода лавины». – Мне нравится твоя шапка, подруга.

Я улыбаюсь девочке, у которой на голове вязаная корона, закрывающая уши, потому что если бы такую связали мне – я бы носила ее всю зиму и даже спала бы в ней.

– Ты его девушка? – спрашивает она звонко, и я едва ли не давлюсь воздухом.

– Оу, нет. Нет, нет, нет, – машу я головой, будто пытаюсь стряхнуть само предположение, – мы просто…

– Работаем вместе, Мон, – вмешивается Ноа. – Это Роми. Роми – это Моника, моя…

– Дочь, – вскидывает она подбородок и цепляется за его шею так уверенно, будто подтверждает свидетельство о рождении.

У меня, кажется, рот раскрывается сам собой.

– Она шутит, – хмыкает Ноа, – Моника – дочь моей тети. И она… вполне саркастична.

И вот тут все во мне переворачивается – и вверх, и вниз, и по диагонали. Я расстраиваюсь и радуюсь одновременно, как будто меня разрывает на две глупые половины. Радуюсь, потому что вид Ноа с малышкой на руках такой нелепо-милый, что где-то в глубине моей души просыпается внутренний аист и предлагает немедленно родить ему пятерых, чтобы эта картина была моим ежедневным удовольствием. И сразу же расстраиваюсь – потому что вообще думаю об этом – вот так, среди ярмарки, корицы и гирлянд. Чертова матка и ее овуляция, ей-богу.

– Я думаю, она милашка, – признаюсь я, когда девочка рассматривает меня так внимательно, будто решает, подхожу ли я в ее личный клуб коронованных особ, а потом еще и подмигивает мне, как будто мы с ней старые сообщницы.

Господь, дайте мне хоть половину ее харизмы, потому что эта малышка могла бы вести переговоры в ООН и победить всех их одним лишь своим взглядом.

– Так, – мрачно продолжает Ноа, будто я нарушила какие-то корпоративные границы ярмарки, – ты скажешь, зачем ты здесь?

– Твой дедушка назначил мне встречу в шесть, – тяжело выдыхаю я, мысленно проклиная себя за то, что снова оказалась втянутой в семейный хаос Норингтонов.

– Что? Этого не может быть.

– Я тоже сперва удивилась, – пожимаю плечами я, – переспросила у Киары и…

– Он не сможет сегодня с тобой встретиться, – перебивает он, уже предвкушая катастрофу. – У нас сегодня семейный ужин и…

Он замолкает, и между нами повисает пауза – такая плотная, что мне хочется потрогать воздух на ощупь. Мне требуется пара секунд, чтобы сообразить, о чем он. Семейный ужин. Семейный. Ужин. Роми, тебя туда никто не звал!

– Может, ему нужно, чтобы я что-то забрала, – начинаю оправдываться я, будто он меня только что поймал на месте преступления. – Я просто узнаю и…

Но я даже не договариваю. Просто разворачиваюсь на пятках и ухожу, чувствуя, как жар смущения поднимается от шеи к волосам. Отлично, просто идеально – явиться туда, куда тебя не приглашали, и выглядеть при этом как человек, случайно вошедший на чужую роскошную вечеринку в пижаме с утятами.

– Ты позовешь свою девушку поужинать с нами? – доносится до меня голос Моники, и я почти слышу, как она наклоняет голову, ожидая драматического эффекта.

Шаги Ноа становятся быстрее – очевидно, он идет за мной.

– Роми не моя девушка, Мон, – отвечает он тише, думая, что я не услышу.

– Но ты сразу подумал о ней, хотя я не называла ее имени, – хмыкает Моника, и вот тут-то новая волна жара заново прошибает меня.

Я ускоряюсь, как будто участвую в забеге на короткую дистанцию.

– Смотрите-ка, кто здесь, – первым замечает меня Эйден, когда я захожу в нужный мне ресторан.

Моника, которую Ноа наконец выпускает из рук, с энтузиазмом, достойным золотой медали, бежит в объятия своего другого дяди. Эйден приседает, подхватывает ее, и она так громко смеется, что даже стены в темном приватном зале будто улыбаются вместе с ней. Я подхожу ближе, оглядываясь вокруг: комната отделана деревом цвета горького шоколада, по периметру висят гирлянды с маленькими лампочками, а на длинных столах уже разложены тематические композиции из мини-тыкв, листьев и свечей. Здесь человек двадцать – родственники, друзья, явно несколько детей, которые соревнуются в том, у кого громче сапоги. Все это выглядит таким уютным, будто тут снимают рекламу идеальных семейных ценностей, и я, кажется, случайно в нее попала.

– Привет, – говорю я, поджимая губы в подобии улыбки и стараясь игнорировать тот факт, что это буквально первый раз, когда Эйден видит меня трезвой и не в постели с собственным братом. – Ты не видел…

– А вот и Роми! – раздается позади меня радостный голос мистера Норингтона-старшего, и я оборачиваюсь так резко, что волосы едва не бьют меня по лицу.

– Вы хотели меня видеть, сэр? – спрашиваю я, пытаясь понять, что вообще происходит.

– Она здесь?!

И тут из-за его спины появляется женщина – роскошная, элегантная, настолько красивая, что кажется, будто она сошла со старинного европейского киноэкрана. Взгляд глубокий, движения плавные, темные волосы уложены безукоризненно, а фигура и осанка такие, что у меня сразу ощущение, будто я – черновая версия себя стою рядом с собой премиальной.

Она легким движением отодвигает Ноа, словно он – просто тяжелая дверь, мешающая ей пройти, и обнимает меня так крепко, неожиданно по-домашнему, как будто знает меня сто лет.

– Я так рада с тобой наконец познакомиться, дорогая! – Она отстраняется и уже машет кому-то в толпе, подзывая.

Ее энергия мягкая, уверенная, почти завораживающая.

– Мам, – закатывает глаза Ноа.

Но это «мам»… Она его мама?! Челюсть от такого у меня почти падает на пол.

– Что «мам»? – строго, но с теплом отзывается она, сверля сына выразительным взглядом. – Что «мам»?! Не так я тебя воспитывала, Ноа. Благо хоть кто-то в этой семье имеет порядочность джентльмена.

Ее голос строгий, но в каждом слове живет ласка, и когда она снова смотрит на меня, ее улыбка сияет как уютный камин.

– Ты молодец, что пришла, Роми. Идем! Я тебя со всеми сейчас познакомлю.

И она действительно делает это – ведет меня через весь зал так уверенно, будто я ее новая любимица, выигранная на благотворительном аукционе. Она представляет меня каждому, кто только случайно поворачивает голову в нашу сторону. Ее зовут Мэги, и она сразу предупреждает, чтобы я даже не смела называть ее «миссис Норингтон», потому что так, по ее словам, называют библиотекарш в фильмах ужасов. Ее муж – Пол, высокий, внушительный, но с таким мягким взглядом, что кажется, будто он обнимает людей силой своих зрачков. Две ее старшие сестры – Кармен и Татиана: Кармен – потрясающе стильная и спокойная, а Татиана – огненная, яркая, с той самой энергией женщины, которая успевает трижды выйти за одного и того же молодого гольфиста и трижды же с ним развестись, не потеряв при этом ни грамма своей уверенности. Брат Мэги – Уэсли, слегка растрепанный, небрежно одетый, но с добрым лицом и усталым родительским вздохом. У Кармен, как выясняется, муж Тоби и трое детей, хотя увидеть мы успеваем только Монику, которая все еще прыгает вокруг Эйдена. У Уэсли есть только сын – Эйден, и он улыбается мне так мягко и сочувственно, что я почти перестаю напрягать плечи.

– Мне очень приятно, – в сотый раз за последние двадцать минут повторяю я, и, что удивительно, не вру ни капли.

Эти люди такие теплые, шумные, непредсказуемые и искренние, что мне хочется завернуться в их энергию как в пуховое одеяло. Все они – как большая праздничная гирлянда: разные лампочки, разные цвета, но вместе дают ровный, уютный свет. Абсолютная противоположность Ноа, который стоит чуть в стороне и смотрит так, будто я пришла сюда чтобы что-то лично у него украсть.

Ну что тут скажешь – по нему сразу понятно, что он приемный, да простит меня Бог.

– Но я просто… пришла на встречу с мистером Норингтоном, – признаюсь я наконец, когда Мэги на секунду отпускает мою руку. – Мне, видимо, нужно что-то у него забрать и…

– Нет, нет, Роми, – вмешивается Эйден, делая шаг ближе и приобнимая свою тетю, будто хочет подтвердить ее слова личной печатью «достоверно». – Ты не поняла. Тебя позвали не по работе, а на семейный ужин.

– Что?! – одновременно произносим мы с Ноа.

Его голос – возмущенный, мой – потрясенный.

– В честь Дня благодарения, – раздается спокойный бархатный голос дедушки уже во главе стола.

Он выглядит так, будто лично придумал этот праздник и теперь проводит ежегодное собрание по случаю его величия.

– Но… – я пытаюсь хотя бы частично собрать в голове эту головоломку, – до него еще почти целый месяц.

– Практически все в сам праздник разъедутся по делам, – пожимает плечами Мэги. – Поэтому мы в этом году празднуем раньше. Семья должна собираться вместе, даже если календарь еще не торопится.

– Ты не можешь быть одна в этот день, милая, – добавляет мистер Норингтон так уверенно, будто подписывает приговор моей попытке уйти. – Я знаю, твои родители будут заняты до самого Нового года, а в праздники никто не должен чувствовать себя одиноким.

– Давай же, – уговаривает Мэги, почти подталкивая меня к столу, – нам будет весело. Обещаю!

Эйден согласно кивает, и его улыбка становится такой широкой, будто он уже знает, что я соглашусь. А вот лицо Ноа – отдельная песня. Он явно пытается сохранить нейтральное выражение лица, но выходит как минимум «вымученная тоска вперемежку с раздражением». И, честно говоря, это вообще не влияет на мое решение – я остаюсь. Не назло Ноа… хотя наблюдать, как он напрягается от самой идеи моего присутствия – маленький, сладкий бонус. Главное – я чувствую себя здесь неожиданно… дома. Тепло, уютно, безопасно, словно эти люди выстроили вокруг меня мягкую крепость.

Меня усаживают, конечно же, рядом с Ноа – между ним и Эйденом. Это уже даже не совпадение, а чья-то семейная традиция над ним посмеяться. Эйден же определенно душа компании – он светится, шутит, рассказывает смешные истории, и рядом с ним легко смеяться так, что болит живот. Он как живое воплощение золотистого ретривера, только в свитере и с безупречным чувством такта.

Но стоит мне повернуть голову в другую сторону и встретиться с убийственным взглядом Ноа, я тут же начинаю жалеть, что вообще родилась. Этот взгляд способен расплавить лед, металл и мою самооценку одним движением брови.

И все же я провожу с ними почти четыре часа. Мы едим, болтаем, смеемся, обсуждаем снежные трассы и смешные туристические случаи. Мэги показывает принесенные фотоальбомы, Моника просит Ноа заплести ей косички, и я, наконец, отвечаю на вопрос Эйдена про "катаюсь ли я" – когда тот признается, что уже загуглил меня и сам все разузнал.

– Мне… правда жаль, Роми, – выдыхает он серьезно, даже несмотря на общий галдеж за столом.

Я на секунду провожу пальцами по вилке, будто это может помочь мне подобрать слова.

– Мне тоже, – тихо соглашаюсь я. – Но…

– Роми, – окликает меня Норингтон-старший, – ты ведь не замужем, милая?

– Ну начинается, – сквозь зубы выдыхает Ноа, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза ладонью.

– Мне всего двадцать семь, – оправдываюсь я, как будто это внезапно может стать защитой от свадебной атаки.

– Отлично! – поет Мэги, хлопая в ладоши. – Ноа, кстати, тоже холост.

– Господь, – закатывает глаза он, а я давлюсь чаем, который до этого мирно согревал мою душу.

– Извините? – переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась.

– Вам троим нужно остепениться, – вставляет Татиана с видом семейного мудреца. – Выбирай любого брата, Роми. Не прогадаешь! – подмигивает она.

– Она права, милая, – поддерживает ее Пол, небрежно поправляя очки. – Они оба хорошие парни. Настоящие мужчины!

– Я не… – начинаю я, но тщетно.

– Только взгляни на шевелюру Эйдена! – подхватывает Уэсли.

– Хэй! – возмущается Мэги. – Роми должна быть моей невесткой, а не твоей.

– Это еще почему?

– Может, мы… – пытаюсь вставить слово, но безуспешно.

– Роми больше подходит Эйден, – решительно заявляет дедушка.

– Нет, – почему-то хмуро отзывается сам Ноа. – Роми не будет с ним встречаться.

– Да! – со смехом стучит кулаком по столу Эйден. – Мы сразу поженимся!

– Но она работает с Ноа, – рассудительно вставляет Кармен, подливая себе вина.

– Вот именно, – подхватывает Уэсли. – Он видит ее почти каждый день уже полтора-два месяца, а действий – ноль! Эйден бы так не поступил.

Я наклоняюсь ближе к Ноа, пока вокруг начинается буря фамильного смеха.

– Что происходит? – шепчу я, чувствуя, как щеки пылают.

– Я же говорил, они хотят внуков, – устало отвечает он. – Просто дай им закончить. Через время они устанут и переключатся на что-нибудь другое.

– Смотрите-ка, что тут у нас, – голос Норингтона-старшего звучит у меня за спиной так внезапно, что я едва ли не роняю вилку. Я оборачиваюсь, и он смотрит на нас с таким видом, будто поймал детей за чем-то неприличным. – Время целоваться!

В ту же секунду вся семейная ругань и перебранки, которые только что гремели через весь стол, затихают так резко, будто кто-то нажал на кнопку «выкл». Мое сердце же делает нелепое сальто, когда я понимаю, что именно я вижу: дедушка держит надо мной и Ноа огромную ветку омелы – такую, что ее можно было бы продать как праздничное оружие массового поражения. Да, традиция проста до абсурда: если двое оказываются под омелой, они должны поцеловаться. Все. Никаких «если», «но» и «я против». В романтических фильмах это выглядит мило, но в реальности ощущается как социальный принудительный квест.

– Это определенно лучший семейный ужин за последнее время, – фыркает Эйден рядом со мной и получает от меня локтем в бок.

Он сгибается пополам от смеха, а Ноа бросает в его сторону такой убийственный взгляд, что у меня самой дрожат ресницы.

– Ну же! – подбадривает нас дедушка, – Вы знаете правила!

И вот тут я понимаю, что весь стол буквально замер, предвкушая шоу. Кто-то уже достает телефон, кто-то шепчет ставки. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, но… это же Ноа. Человек-статистика, человек-ледник. Он не сделает этого. Он ни разу не сделал шаг навстречу, даже когда между нами почти искрило от напряжения… он уж точно не станет целовать меня по прихоти своей семьи.

Но… он вдруг движется. Медленно, как будто сдается в бою, в котором никогда не хотел участвовать. Его рука ложится на спинку моего стула, он склоняется ближе, запах кедра и холода обжигает кожу. Его губы – легкое, почти неуловимое прикосновение к моей щеке. Настолько мимолетное, что я не уверена, произошло ли оно на самом деле или это выдумка моего мозга, который решил сойти с ума.

Разговоры вспыхивают вновь, как хлопушки. Смех, звон бокалов, восторженные «ооо!» – все возвращается к жизни. Дедушка довольно усаживается обратно на свое место и ветка омелы теперь гордо покоится у него на коленях.

А Ноа… Ноа отталкивается от стола так резко, что стул слегка скрипит, поднимается и просто уходит прочь: не оглядываясь, не говоря ни слова – словно само мое присутствие теперь обжигает его не хуже лавы.