Читать книгу Спорим, ты пожалеешь об этом - - Страница 9

Я прекрасно вижу, как Ноа мечется за стеклом, но делаю вид, что у меня просто внезапно прорезалась выборочная слепота. Он машет руками, тычет пальцем куда-то в сторону, потом показывает на меня, потом на снег, потом снова на меня – но я намеренно игнорирую каждое его нелепое движение. Панорамное окно кабинета превращается в гигантский экран немого кино, где главный герой – мокрый и раздраженный мужчина в одних боксерах, который очень хочет, чтобы я прекратила то, что явно собираюсь сделать. Он злостно долбит в стекло, так что даже сквозь пургу слышится глухой, сердитый стук, но он тонет в вое ветра, и мне отчаянно нравится, как это кажется сигналом одобрения моему дерзкому плану. Буря скрывает почти все, и его силуэт становится размытым, танцующим в снегу и ярости, но это даже лучше – меньше совести, больше злорадства.

Я натягиваю свою бежевую меховую шапку, поправляю ее так, чтобы она сидела ровно, как у человека, который точно знает, что делает (хотя сейчас это далеко не про меня). Потом дергаю край приталенной куртки вниз, будто это придаст мне больше уверенности и меньше… безумия. Подхожу к его снегоходу, который сверкает как трофей, и забираюсь на него, чувствуя себя одновременно шпионом и енотом, укравшим что-то блестящее. Завожу двигатель – он рычит подо мной, как довольный зверь, которому нравится, что его угоняют. Аккуратно сдаю назад, пробираясь через сугробы, что сформировали импровизированную парковку, и снег хрустит под полозьями так громко, будто подбадривает меня.

Я тут же еду вдоль склона, и пурга мгновенно набрасывается на меня, как сердитая кошка, которой наступили на хвост. Снега навалило больше, чем я рассчитывала, и снегоход подпрыгивает на укрытых сугробами кочках, заставляя меня буквально цепляться за руль. Моя идея внезапно перестает казаться блестящей – скорее она выглядит как очередная глупость, совершенная на эмоциях и с нулем здравого смысла. Но именно в этот момент позади раздается знакомый рев второго двигателя. Я оборачиваюсь – быстро, испуганно – и вижу его. Полностью одетый, чертов Ноа Норингтон несется за мной, как снежный терминатор, с такой решимостью, что у меня внутри все сжимается. Я жму газ сильнее, потому что если он меня догонит, будет плохо… эмоционально, морально и, возможно, физически.

Мы петляем вдоль склона почти на перегонки. Я ухожу влево, он повторяет за мной. Я резко беру вправо, он будто читает мои мысли и держится рядом. Мы удаляемся все дальше от курорта, и фонари позади превращаются в тусклые точки, как звезды, которые вот-вот исчезнут в метели. Он что-то орет – я вижу, как его шлем дергается от напряженного крика, как руки размахивают, будто он пытается объяснить мне что-то жизненно важное. Но ветер вырывает звук из воздуха, и пурга глотает каждое его слово, так что я не слышу ничего, кроме собственного ускоренного дыхания и рева двигателя.

Я уже хочу развернуться, сдаться, вернуться на курорт и спрятаться хотя бы за елочной инсталляцией, но в этот момент подо мной происходит предательство вселенского масштаба. Снегоход хрипит, вздрагивает всем корпусом и начинает глохнуть, словно ему надоела моя импровизированная драма. Он делает еще жалкий рывок вперед и окончательно умирает, останавливаясь посреди снежной пустоты.

– Какого черта, Роми?! – орет Ноа, срывая с себя шлем и выбираясь со своего снегохода, как разъяренный олимпийский бог метели.

Его волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, а глаза сверкают так, будто он готов снести весь склон только потому, что я решила организовать угон века.

Он едва касается земли, делает один уверенный шаг, и в следующий же миг снег под ним предательски проваливается, будто решил сегодня работать исключительно против Ноа. Он уходит в сугроб почти по плечи, размахивает руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, и выглядит настолько шокированным, что мне на секунду даже хочется сфотографировать это для корпоративного чата. Снегоходы при этом стоят совершенно спокойно – они широкие, распределяют вес по большой площади, поэтому не тонут так глубоко. А вот Ноа, весь собранный, плотный и злой, опирается только ногами на рыхлый снег, и поэтому проваливается в него, словно попадает в ловушку, подготовленную природой лично для него.

– Какого черта?! – переспрашиваю я, даже не пытаясь слезть со снегохода. – Задай этот вопрос себе, Ноа! Ты просто бесишь меня до невозможности.

Он пытается выбраться, цепляясь одновременно за край моего снегохода и за свой, будто надеется, что чистая сила злости выдернет его из снега. Но снег мокрый и тяжелый, и каждый его рывок только глубже вжимает его вниз, и чем больше он борется, тем нелепее все это выглядит. Он тянется выше, но ноги будто застревают, а руки скользят по металлу, и каждый раз он выдыхает все громче, словно не верит, что такая ерунда может происходить с ним. А я чувствую, как злость во мне растет, раздувается, кипит, и мне уже сложно держать себя в руках.

– Я из кожи вон лезу, чтобы хорошо выполнять свою работу, – продолжаю я, не давая ему ни секунды передышки, – я общаюсь с постояльцами, решаю все их капризы, работаю с персоналом, организовываю мероприятия и драю чертовы полы, когда не могу допроситься Михо сделать его же работу!

Ноа поднимает руку выше и почти хватается за мою лодыжку, пытаясь выбраться хотя бы чуть-чуть, но я отдергиваю ногу, потому что у меня еще много чего сказать.

– При этом ты все время злишься, бросаешь свои убийственные взгляды, делаешь вид, будто я пустое место или просто очередной твой наемный сотрудник! – слова летят из меня, как снежки, целящиеся прямо в его упрямое лицо.

Злость накрывает меня целиком, и морозный воздух будто искрит вокруг.

– Я, может, и не нравлюсь тебе как девушка, Ноа, но я требую к себе уважения как человек и квалифицированный специалист! Ты не можешь…

– РОМИ! – рявкает он так, что снег на ветках рядом с нами осыпается вниз. Мое имя срывается с его губ с такой силой, что вибрация будто проходит по земле. – Ты ненормальная, сумасшедшая женщина! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала?!

Это становится последней каплей. Я перекидываю свободную ногу через сиденье, встаю так, чтобы одна нога была на моем снегоходе, а другая на его – и Ноа оказывается ровно подо мной, застрявший, злой, но все еще пытающийся сохранить контроль над ситуацией. Я уже собираюсь пнуть снег так, чтобы он окончательно засыпал его всего, но внезапно над нами раздается низкий, медленно нарастающий гул.

Сначала он тихий, будто кто-то далеко-далеко стучит по гигантскому барабану, но через секунду звук становится плотнее, тяжелее, глубже. Я поднимаю голову и вижу, как верхняя часть склона шевелится – не просто осыпается, а начинает плавно и страшно смещаться вниз. Слой за слоем, белая масса отклеивается от горы, как огромная волна, готовая проглотить все: нас, снегоходы, склон, весь наш идиотский конфликт. Это не маленькая осыпь – это лавина, настоящая, массивная, такая, которая не спрашивает разрешения, а просто идет.

– Ох черт… – выдыхаю я тихо, но от моего голоса снег будто становится еще холоднее. – Нужно сваливать.

И как бы сильно Ноа не бесил меня своим вечным «цифры важнее людей», я не могу вот так взять и оставить его один на один с этой снежной психопаткой. Я хватаюсь за него так, будто держу пульт от вселенной – если отпущу, конец всему. Но мы выдергиваем его из сугроба слишком поздно – лавина уже почти дышит нам в затылок своим ледяным ртом. Ноа рывком взбирается на снегоход, хватает меня за куртку и буквально запихивает впереди себя. Он выруливает вниз так, будто заключил со смертью тайный пари и определенно собирается выиграть.

Я вжимаюсь в него, пока он мчится куда-то в сторону, где я никогда раньше не была. Я не узнаю это место – слишком далеко от курорта, и все же тут стоят домики. И… кажется это тот самый пятый сектор, куда скоро должны заселиться гости. Норингтон резко тормозит перед одним из домиков, так что я едва не лечу вперед, но он успевает дернуть меня за руку, прижимая ближе. Он стаскивает меня со снегохода как мешок с подарками, который не должен разбиться, и тянет внутрь.

Мы едва успеваем пересечь порог, как Ноа захлопывает дверь – и сразу же валит меня на пол, закрывая собой. Дом вздрагивает, будто его ударили гигантским снежным кулаком. Снаружи лавина ревет, крутится, будто пытается нас достать даже через стены, и я на секунду уверена – дом сейчас просто сорвется с места и уедет вместе с нами. Ноа давит на меня своим телом, защищая, словно не может позволить, чтобы меня размазало по полу, а я даже вдохнуть нормально не могу – слишком громко стучит кровь в ушах.

Мое сердце колотится так, будто хочет выбить грудную клетку и бежать куда подальше отдельно от меня. В карьере я пару раз оказывалась под завалами снега – и каждый раз это было похоже на билет в один конец. Сейчас, внутри, ничуть не безопаснее – снег бушует снаружи, дом дрожит, и стены будто кричат от напряжения. Ноа удерживает меня крепче, цепляется за реальность, пока все наконец не стихает. Наступает тишина – огромная, глухая, непонятная.

Норингтон замирает на пять секунд, выжидает, словно проверяет: живы ли мы, стоит ли мир еще на месте? И только потом отпускает меня, тяжело откидываясь назад. Ладони утыкаются в пол, ноги вытягиваются, дыхание рвется короткими вспышками.

– Я уже говорил, что ты только добавляешь мне проблем, красотка? – его голос звучит устало, без той обычной резкости и сарказма.

И меня пронзает вина настолько резко, что я буквально подпрыгиваю на ноги, будто стояла на включенной плитке. Все не так плохо, как он думает. Лавина прошла, мы живы, и теоретически можем вернуться на курорт и… я хватаюсь за дверную ручку, дергаю ее – и она легко поддается. Но радоваться нечему: перед нами – стена снега. Белая, плотная, глухая. Она заполняет все пространство, как будто домик аккуратно вклеили в гигантский снежный пирог. Снег тянется до потолка и, судя по тени, закрыл еще и крышу.

– Ох черт, – выдыхаю я, – ну… у нас же есть лопаты, верно?

Я быстро оглядываюсь по сторонам, нахожу две лопаты у входа – конечно, промо-фото для сайта: «домики полностью укомплектованы». Хватаю одну и бросаюсь расчищать путь, будто это самая простая задача в мире. Но снежная стена тяжелая и плотная, как будто ее собирал лично айсберг после тренировки. Я выкидываю несколько больших комьев внутрь – на пол падает целая гора снега, мокрая, холодная, невежливая – но дырка в стене от этого не увеличивается. Наоборот, будто становится только плотнее. Снег и не думает поддаваться, как будто я стучу ложкой по бетону.

– Я… я все исправлю, – обещаю я, задыхаясь от усилий, – дай мне минутку, я только закончу с этим и…

Ноа даже не отвечает. Он просто подходит, молча, без единого звука, закрывает дверь – прямо перед моим лицом – и защелкивает замок так спокойно, будто захлопывает шкаф, а не наше единственное «окно» к свободе. Снимает с себя куртку, не глядя на меня, бросает ее на кресло и идет к камину. Нагибается, начинает раскладывать дрова, двигается уверенно, размеренно, будто спасается от лавин каждый вечер.

И от этого мне становится не по себе гораздо больше, чем от количества снега. Его молчание пугает сильнее, чем если бы он кричал и швырялся чем-то тяжелым. Он просто… игнорирует меня. Как будто мы не застряли черт знает где, как будто нас не заперла огромная снежная плита, и как будто он не обязан, по идее, сказать хоть что-то. Слезы подступают к глазам сами по себе – горячие, резкие. В голове бешено носятся мысли, как маленькие сумасшедшие белки: а что если нас не найдут? Сколько еды у нас есть? Сколько времени можно прожить на снежной воде? Сколько дней до того, как мне придется есть Ноа? И неужели сырым? Если дрова закончатся? И как вообще готовить миллиардера на слабом огне?.. Нет, стоп, мозг, прекрати.

– Нам нужно выбираться отсюда! – кричу я, разворачиваясь к нему, но он даже не оборачивается. – Слышишь? Нам нужно хотя бы попытаться!

Я снова хватаюсь за дверь, дергаю ее, снова распахиваю, и холод обдает меня, как ведро ледяной воды. Я начинаю еще яростнее грести снег лопатой, бросая его в комнату, в беспорядочные сугробы у ног, но…

Руки Ноа – большие, сильные, как будто созданы не для клавиатуры и цифр, а чтобы удерживать бурю – хватают меня за талию, и я не успеваю даже пискнуть. Воздух вырывается из груди, когда моя спина с глухим стуком прижимается к его груди – теплой, твердой, до неприличия мужественной. Он буквально поднимает меня, как мешок с бесполезной уверенностью, и разворачивается к двери. Я бью его по плечу, вырываюсь, цепляюсь за косяк, но бесполезно: Ноа просто закрывает дверь ногой, будто я – не сопротивляющийся человек, а мокрая кошка, которую спасают против ее воли.

Он не отпускает меня, даже когда воздух между нами электризуется. Вместо этого просто вытаскивает лопату из моих рук, аккуратно, но настойчиво, словно я ребенок с острым предметом. Я дергаюсь, ворчливо бурчу что-то вроде: «Поставь меня на землю, псих!», но он не реагирует – просто несет меня к камину. Его шаги тяжелые, уверенные, а я только чувствую, как мое сердце с каждым шагом бьется быстрее. И только у самого очага он наконец ставит меня на пол. Я едва успеваю выдохнуть, как он уже тянется к молнии на моей куртке.

– Какого?! – хлопаю его по рукам, не ожидая такой наглости.

Он на секунду отдергивает руки, будто действительно собирается извиниться, но тут же становится прежним – угрюмым, хмурым, невыносимо спокойным. Все-таки расстегивает мою куртку, помогая мне избавиться от мокрой ткани.

– Тебе нужно согреться и сохранить тепло, – его голос низкий, почти раздраженный, но под ним слышится усталость.

– Единственное, что мне нужно – это выбраться отсюда, – огрызаюсь я.

– Не из-за меня мы здесь, – сухо напоминает он.

– Так это я теперь виновата?!

Я знаю, что это правда. Что лавина сдвинулась потому, что я полезла куда не надо. Но слышать это от него – значит не просто признать ошибку, а получить удар прямо в хрупкую солнечную душу. Мне страшно, мерзко и ужасно обидно. А ему… плевать. Он вообще не обязан переживать обо мне. Я ему никто. Абсолютно никто.

– Я этого не говорил, – выдыхает он устало.

– Но ты продолжаешь звать меня своей проблемой, и…

– Потому что ты одна большая проблема, Роми! – И теперь уже он срывается. Резко поворачивается ко мне, глаза сверкают как ледяные лезвия. – От тебя один шум, хаос, беспорядок и драма! И я еще не говорю о том, что мы теперь застряли неизвестно на сколько из-за того, что ты не умеешь принимать поражение!

Я открываю рот, чтобы накричать на него в ответ, чтобы выдать все, что копилось еще с первой ссоры, с того спора, с той секунды, когда он впервые назвал меня проблемой. Я хочу ткнуть его в грудь пальцем, сказать, что он ведет себя как надутый снежный барс с комплексом бога, и что если уж кто-то здесь создает драму, то точно не я одна.

Но… его слова о том, что неизвестно, когда мы сможем выбраться, проваливаются прямо в меня, как будто меня обдали ледяной водой. Меня начинает трясти не от злости – от страха. В смысле вы знаете статистику подобных смертей под лавинами?! Около ста пятидесяти человек в год умирают от этого! Ста пятидесяти! Это почти целый самолет людей! И мы сейчас почти в их списке, если снег решит окончательно прихлопнуть эту маленькую деревянную коробку.

Я сглатываю, и этот маленький звук заполняет собой весь дом. Ноа тоже его слышит. Его лицо меняется почти мгновенно – уголки бровей опускаются, взгляд смягчается, будто он только что понял, что реально напугал меня, а не просто победил в споре. Он все еще хмурится, но уже не на меня – скорее на обстоятельства, на стены, на снег, на собственные слова. Но он не подходит ближе – будто боится, что мое дыхание обожжет его.

– Сеть не ловит, – говорит он, проверяя телефон и часы, потом, будто спохватившись, добавляет: – Но… датчики по периметру курорта уведомят отдел безопасности. Они поймут, что нас нет, и придут за нами.

Надежда вспыхивает где-то под ребрами, как спичка. Мелкая, зыбкая, но светлая. Только рядом с этой спичкой слишком много нюансов: если датчики сработали, если их не завалило, если сюда вообще доберутся.

– Дров хватит как минимум на сутки, – продолжает Ноа, уже проверяя оборудование у стены. – Если нам повезет, – он тянет шнур генератора, – у нас будет электричество и горячая вода.

В тот момент генератор вдруг рычит, оживает и заполняет дом низким, утробным гулом. Я вздрагиваю, но этот звук почти приятный – реальный, живой – будто выталкивает страх. Пламя в камине вспыхивает сильнее, и я наконец чувствую, как пальцы оттаивают.

Но потом память подсовывает нужную правду: он не делает это ради меня. Ему просто нужно, чтобы я замолчала. Чтобы не мешала ему быть эффективным. Я ведь только мешаю – как всегда – порчу все, к чему прикасаюсь.

Я разворачиваюсь и иду в ванную, не дожидаясь, пока он скажет хоть слово. Мне нужно согреться. Нужно перестать дрожать – хотя бы физически.

Я прохожу мимо него так близко, что ощущаю на коже его холодный взгляд, но даже не поворачиваю головы – будто он просто тень на стене, а не мужчина, от которого у меня дрожат колени. Я цепляюсь за свое достоинство из последних сил, потому что если сейчас остановлюсь, то либо сорвусь на крик, либо расплачусь, а оба варианта звучат как финальный аккорд моего идиотского дня. Поэтому я утыкаюсь взглядом в тусклую дверь ванной, распахиваю ее и ухожу туда, словно бегу в безопасную гавань, хотя на самом деле там просто плитка, сырость и слабая лампочка, которая мерцает так, будто сама собирается сдаться.

Я запускаю горячую воду заранее – пусть льется, пусть ревет, пусть делает хоть что-то полезное, в отличие от меня. Пока я расстегиваю молнию своего черного комбинезона, вода уже превращает воздух в плотный пар, и он ласково липнет к моей коже, будто пытается согреть меня быстрее, чем мое собственное сердце. Комбинезон, черный и обтягивающий, лежит у моих ног как доказательство того, насколько катастрофично я подготовилась к сегодняшнему дню. Он больше подходит для моих похорон, которые нам с Ноа с удовольствием организуют, когда кто-нибудь обнаружит, что мы угодили в это промозглое здание. Я бы сама себя похоронила – чисто из уважения к масштабу собственного идиотизма.

Я ступаю под горячие струи, и они обрушиваются на меня с такой яростью, будто сами негодуют на мои сегодняшние решения. Тело сначала вздрагивает, но через мгновение начинает оттаивать, и я почти слышу, как мои зубы перестают стучать. Вода стекает по шее, по плечам, по рукам, стирает дрожь, но никак не смывает ту тяжелую мысль: у Ноа есть право злиться. Он, конечно, ворчун профессионального уровня, но сейчас он зол справедливо, а справедливый гнев пугает куда сильнее его обычного угрюмого ворчания.

Я снова все испортила – как всегда. Я испортила свою карьеру, свои планы, свои тренировки; испортила веру тех людей, которые вкладывались в меня, надеялись на меня, верили в мою голову и мои колени, хотя надо было верить только в мою способность разрушать все вокруг. И сейчас я, конечно, подвергла нас опасности, потому что снова что-то сломала, снова что-то сделала не так, снова запустила лавину – в прямом и переносном смысле.

Поэтому неудивительно, что Ноа мечтает увидеть, как я наконец собираю свои вещи и уезжаю с этого курорта, оставляя его цифры и нервы в покое. Его план – просто выдворить меня за пределы своего идеально просчитанного мира, а не похоронить нас обоих под завалами снега. И в этом вся ирония – в этой маленькой войне пакостей он играет по правилам, а я умудрилась перейти грань, за которой уже не смешно – только тихо, холодно и слишком страшно.