Читать книгу Сосновый Бор - - Страница 17

Вот так и проходили летние каникулы у Ромки в Сосновом Бору: прогулки с Лёвой, речка, озеро, вечерние шашлыки с родителями, рыбалка с отцом, вылазки в лес или в заброшенный лагерь… Рома действительно отдыхал и душой, и телом, болезненные воспоминания о неудавшейся любви больше не тревожили. Парень сам не ожидал, что раны так быстро затянутся, но он действительно не переживал по поводу Лили. Неужели он и правда такой отходчивый? Может, он снова забудет её и больше никогда не вспомнит?

Как бы не так. До недавнего времени всё действительно шло прекрасно, но позже Ромку стали мучать навязчивые сны, где он видел Лилю: сначала наблюдал за ней издалека, затем пытался окликнуть – она не отзывалась, и он мчался за ней. Потом ему снилось, что они любят друг друга, дают друг другу ласковые прозвища и нежно целуются или смотрят на звёзды, как в ту роковую для Ромы ночь. Сны возникали не каждую ночь, но кололи в самое сердце, отчего становилось невыносимо плохо и больно. До появления этих навязчивых видений Ромка словно возродился, зажил новой, насыщенной и радостной жизнью, но с их появлением парень становился угрюмее: душевная усталость накапливалась в теле и мучила каждую клеточку, повиснув на сердце тяжким грузом.

Он изо всех сил старался сбросить эту тяжесть: продолжал находить хорошее в каждом дне, радоваться любой живой букашке, ясному солнцу и голубому небу, ценить время, проведённое с Лёвой или с родителями. Но Рома чувствовал, что теряет какую-либо искру и тягу к счастью. Привычный отдых больше не приносил столько удовольствия, как раньше, а был лишь фоном, чтобы избежать дурацких мыслей. Затем парень принял решение не нести эту ношу одному. Он нуждался в поддержке и знал, что может обратиться к Лёве – тот всегда сопереживал и находил какие-то рычаги для устранения уныния друга. И это действительно помогало на какой-то промежуток времени: Ромка вновь мог веселиться, радоваться, наслаждаться каждым моментом и жить дальше, но это длилось недолго.

Потом его стало брать зло, что какая-то девчонка, с которой он провёл один день (да, первая любовь детства, но какая разница?), не выходит из его головы и мучает даже во сне! Ромка даже решился ограничить себя сном, что, естественно, привело к ещё большему недомоганию и эмоциональному истощению. Впоследствии такое состояние привело к тому, что больному воображению стало ещё легче визуализировать во сне сцены расставания или, наоборот, громкой любви.

Рома попал в замкнутый круг: пытаясь избежать навязчивых снов с Лилей, он только усугубил ситуацию. Плюс ко всему, он стал плохо есть, хоть и никогда не славился большим аппетитом. Парень стал реже выходить на улицу, так как не было сил даже встать с постели, и проводил время, лёжа на кровати, пялясь в потолок или глядя в окно. Родители были очень обеспокоены состоянием сына, что ещё больше раздражало Ромку: он не хотел выглядеть жалко и как "глупая девочка, страдающая от неразделённой любви". Он ужасно злился на себя и своё состояние, чувствуя себя слабым – душой и телом. Ему больше не было себя жалко: он презирал самого себя, но ничего с этим не мог поделать или недостаточно старался что-либо изменить.

Таким образом, Рома заболел. Заболел самой страшной болезнью – любовью. Родители думали, что это сезонная слабость, но нет. Их сын стал откровенно бредить и надеяться, что сегодня вот-вот приедет Лиля, но, конечно же, она не приезжала. Зато к нему приходил Лёва: он пытался растолкать Ромку, поднять его настрой и даже заставлял выйти на улицу, но тот совсем не слушался и был категоричен. Однако каждый день Лёва старался навещать Рому и пробудить хоть какую-то тягу к жизни. В один из дней друг всё-таки не выдержал.

– Знаешь, Ром, я устал, – начал Лёва издалека. – Я правда стараюсь тебе помочь, но, когда человек хочет выбраться, он хотя бы что-то делает… А ты… лежишь и гниёшь, как старое бревно!

Роме будто дали пощёчину. Он почувствовал, как щёки загораются.

– Что ты имеешь в виду? – холодно спросил он, сжав губы.

Друг уже не мог остановиться:

– Ты что, не понимаешь? – Лёва шагнул ближе, сжав кулаки, глаза сверкали. – Я устал видеть, как ты превращаешься в жалкую тряпку! Каждый день одно и то же: ты лежишь, смотришь в потолок, и тебе плевать на всё! А я пытаюсь вытаскивать тебя из этого болота! – он сделал резкий вдох, голос дрожал от злости. – Сколько можно? Скажи честно – тебе нравится быть жалким, ныть, как ребёнок, и всем вокруг это терпеть?!

Рома сжал кулаки под одеялом, мысли рвались наружу, но язык будто прирос к нёбу. Сердце билось, как безумное.

– Я не жалкий! – Рома почувствовал, как лицо горит. – Я просто устал!

– Ах, устал? – Лёва рассмеялся горько, почти презрительно. – Ты называешь усталостью то, что ты гниёшь на кровати, ноешь раз за разом, не пытаясь ничего изменить?! Я видел, как ты лежишь и ничего не делаешь, и мне хватило!

Он замолчал, глубоко вдохнул и продолжил, голос режущий, как нож:

– Ты сам себя обманываешь. Тебя никто не спасёт, кроме тебя. Но ты… нет, тебе нравится, что я бегаю за тобой, как нянька, уговариваю начать жить нормально!

Рома почувствовал, как внутри поднимается сжатый ком злости и обиды. Парень сжал пальцы – ногти впились в ладони. Он хотел выкрикнуть что-то, защитить себя, но слова застряли в горле.

– А тебе нравится быть моей нянькой?! – произнёс он сквозь зубы и скривился. – Я тебя об этом просил?!

Лёва задрал голову, поджал губы, горько посмотрел свысока и произнёс:

– Какой же ты неблагодарный… Мне просто надоело смотреть, как ты сам себя уничтожаешь! Думаешь, мне нравится видеть тебя таким? Я хочу, чтобы ты жил, а не наслаждался собственной жалостью, как будто это призвание!

Он сделал шаг назад, глубоко вздохнул, и голос снова закипал:

– Я сострадательный человек – и ты это знаешь. Но у всего есть предел. Мне надоело видеть тебя как убитую любовью девчонку, которая только и делает, что смотрит в окно. Что дальше? Дать тебе роман, чтобы ты поплакал, как в кино? Или ходить вокруг тебя, как вокруг раненого короля, чтобы ты почувствовал себя особенным?!

Лёва замолчал, тяжело дыша. Взгляд метался по комнате, словно ища поддержку, но понимал – её нет.

Рома ощутил внутри себя странное смешение обиды, стыда и тревоги. Он хотел сказать что-то, но слова застряли. Юноша будто окаменел и не мог пошевелиться. Мысли путались: "Я действительно довёл его… Может, он уйдёт навсегда…" Рома впервые видел друга таким – раздражённым, даже злым. Не тот вечно улыбающийся и лучезарный Лёва, а другой человек, которого он будто не знал. И Ромка окончательно понял: он действительно довёл друга.

– Уходи тогда, кто тебя держит? – холодно бросил он.

– Да пожалуйста! – выкрикнул Лёва и с силой хлопнул дверью.

Рома услышал тяжёлые шаги по лестнице. Выглянув в окно, он успел увидеть удаляющуюся спину товарища.

Теперь он один. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Пустота сжала грудь, комок тревоги давил на голову. Рома рухнул на кровать. Гордость не позволяла признаться, что Лёва был прав, но пустота и тревога сжигали изнутри. Тишина повисла в комнате вязкой пеленой. Комната вдруг показалась мёртвой. Даже часы раздражали равнодушным "тик-так", словно насмехались: время идёт, а он по-прежнему валяется без движения.

Он натянул одеяло до подбородка, но тепла это не принесло. Пустота внутри была плотной и невыносимой, а мысли о том, что Лёва больше не придёт, оставляли странное чувство обречённости и тревоги – мучили сильнее, чем апатия.

"Вот и всё, достал его… Скоро перестанет приходить вовсе", – мелькнула в голове тяжёлая догадка.

От этого стало пусто и тревожно. Ему вдруг захотелось позвать Лёву обратно, но язык словно прирос к нёбу. Гордость и обида были крепче любого замка.

Он уставился в потолок и, закрыв глаза, представил Лёву за пианино. Музыка зазвучала только в его воображении – тихая и тоскливая, но даже эта ненастоящая мелодия больно щемила душу.

Время пролетело незаметно, и вот за окном уже сгущались сумерки. Рома закрыл глаза всего на секунду, но его вырвал из дремоты неожиданный стук. Парень сел на кровать и дёрнулся: в окно глядела… сова. Но присмотревшись, он понял, что это лишь маска – значит, пришла Сова.

Девушка сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, спокойно ожидая, пока он откроет. Рома нерешительно отворил окно.

– Ты когда-нибудь хотел полетать? – без лишних вступлений спросила Сова; голос её звучал спокойно и ровно.

Рома растерялся.

– Полетать? – он глядел в чёрные пустые очи маски, от которых мороз пробегал по коже.

– Полетели со мной. Тебе понравится, – заключила Сова и пристально посмотрела ему прямо в глаза.

Ромка молчал. В голове смешались сон, вечер, тишина – всё казалось немного нереальным, будто он так и не проснулся. Полетать… Слово отозвалось странным жаром внутри, как будто она предложила нечто запретное, но манящее.

"Полететь? С ней? Зачем? И как вообще?", – он хотел спросить, но язык не слушался. Вместо страха, как ни странно, появилось любопытство. Ему вспомнились ночи, когда он лежал, глядя в потолок, и думал, как всё вокруг скучно и одинаково. А теперь – вот она, возможность чего-то другого, почти волшебного.

"А почему бы и нет?", – пронеслось в голове. Сердце билось быстрее, но не от ужаса.

– Ну так что, согласен? – ровно уточнила девушка.

– Ну… да? – неуверенно пробормотал Рома, а затем спохватился: – Подожди, а зачем ты пришла?

– Чувствовала, что тебе одиноко, – ответила Сова всё тем же спокойным, непроницаемым тоном.

Рома насторожился. Он никогда не был близок с ней, но её немногословие всегда действовало странно: одновременно тревожило и внушало доверие.

– Ладно, видимо, ты не хочешь… – тихо сказала Сова и уже развернулась, готовая прыгнуть вниз.

– Да! – резко выкрикнул Рома. Девушка обернулась, и он твёрдо повторил: – Полетели.

И тут произошло невероятное. Сова подняла руки, и в лунном свете её серая накидка вспыхнула серебром, превратившись в огромные крылья. Лунный свет прилип к их контурам, и Роме показалось, что перед ним не человек, а громадная птица, что расправила тьму над ним. Пустые глаза девушки сверкнули, и в тот миг Рома не знал, дрожит ли он от страха или восторга.

Сердце билось яростно – впервые за долгое время не от тоски, а от чего-то настоящего. И тогда ему показалось, что они вдвоём стали частью ночного неба.

Юноша не заметил, как оказался на спине Совы, превратившейся в чудовищно прекрасную птицу. Но миг взлёта в небо навсегда отпечатался в его памяти. Резкий рывок – будто грудь пронзили крючья и вырвали вверх, в самую темноту. Воздух завыл в ушах – ледяной, терпкий, с запахом полыни и горечью железа, словно Рома пил ржавую воду из колодца.

Страх сковал Ромку. Он вцепился во влажные от ночной росы перья – жёсткие, словно колючая проволока – и прижался к существу, что несёт его сквозь ночное безмолвие. Под ними простиралась чёрная бездна, над ними мерцали звёзды, а он не знал, падает ли в небытие или возносится к чему-то большему.

В тот миг реальность дрогнула: то ли он летел, то ли сам становился частью крылатой тьмы.

Они летели. Под ними расстилался лес – чёрный, залитый синими пятнами, с белой рекой тумана, что струилась между стволами. Звёзды горели острыми гвоздями – до них можно было словно дотянуться и сорвать с ночного одеяла. Луна распухла, как гнилое серебряное яблоко. Тишина была такой густой, что Рома слышал собственное сердце – оно билось, как пойманная в ладони птица.

Поднимаясь всё выше, юноша чувствовал, что мир словно отдаляется, становится плоским и ненастоящим, как рисунок. Сова летела бесшумно, и Рома осознал, что не было слышно даже ветра: он не чувствовался на лице. Только странный холод и лёгкое покалывание в пальцах, как во сне. Однако затем запахи стали становиться ярче – они ощущались более остро, чем обычно: холодные еловые ветки, сырая трава и ледяное озеро. Рома пролетал над лесом, над полем и рекой и узнавал все те места, по которым он так любил ходить. Его дух захватывало; он чувствовал себя невесомым – и это ощущение вселяло свободу, но и тревогу.

Когда юноша обрёл уверенность и спокойствие, он почувствовал себя властелином, который смотрит на свои владения. Внутри зажглось новое пламя – до ужаса пугающее, страшнее любого пожара.

"И какие маленькие люди здесь ходят каждый день… Купаются в речке, жарят шашлыки и просто бесцельно бродят… Какие маленькие и ничтожные. Им никогда не понять, каково мне. Они никогда не познают истинной свободы, никогда не познают, что такое полёт. Потому что они слишком жалкие", – мысли поглощали с новой силой. – "Кому, если не мне, было предназначено знакомство со Зверями? Кому, если не мне, было суждено сейчас лететь над этими лесами и полями? Кому, если не мне?"

Внутри у Ромы разгорелась самая настоящая гордыня. Он никогда не чувствовал себя настолько могущественным и уникальным. Ведь не к какому-то Лёве или ещё кому-то пришли Звери, а к нему – к Роме. Значит, это было что-то большее, что-то возвышеннее, чем простые людские дела и переживания. Вот! Роме было уже абсолютно всё равно на эту глупую Лилю, на всю боль, которая одолевала его все эти дни.

Никакая Лёвина поддержка не давала столько душевного подъёма, как полёт по таинственному, бескрайнему чёрному небу, усыпанному острыми искрами. На протяжении нескольких дней ни одна сила не могла заставить встать Ромку с кровати, ни одни Лёвины слова… И Рома действительно стал думать и верить, что дело в нём самом! Что это его вина – он попал в такое поганое болото и продолжал в нём тонуть, совершенно не сопротивляясь, будто наслаждаясь той самой бесконечной грустью и унынием – даже его друг так сказал…

Да что он понимает? Лёве никогда не познать то, что Рома испытывал сейчас. Он никогда не сможет пролететь вдоль сосен, даже не касаясь их мохнатых лап, обращённых к небу. Никогда не увидит, насколько широка и длинна река, насколько прекрасно озеро, напоминавшее ночное зеркало. Ему не понять.

И это чувство собственной исключительности ужасно тешило эго Ромки – он никогда не чувствовал себя так хорошо. Может, это и есть то самое чувство, о котором говорил Лис?

Рядом каркнул ворон. Рома посмотрел в сторону и увидел чёрную птицу, которая неслась с ними на одном расстоянии. Парень хмыкнул, а ворон, под покровом ночи, полетел к луне и растворился в её свете.

Внезапно парня подбросило вверх, в глазах потемнело, и его душа рухнула с треском под землю, а затем ежесекундно взметнулась вверх. Острые когти вцепились в Ромкины плечи, и он почувствовал облегчение, что не упал на землю. Он залился смехом. И этот смех раздавался по всему лесу – уже не похожий на человеческий. Рома кричал от переизбытка эмоций, смеялся так, как никогда раньше. Как же ему было легко на душе! Вот бы это мгновение продлилось вечность, вот бы он так и летел по звёздному небу, глядя на сосны под ногами, вместе с Совой.

Деревья стали редеть, а птица теперь летела медленнее, плавно снижаясь, но не касаясь сосен. Под ногами показались знакомые лица – Звери! Они взглянули наверх, и Ромка впервые так обрадовался им. У него даже возникло желание сейчас оказаться среди них.

– Э-ге-ге-е-е-е-й! – закричал он и вновь залился радостным смехом.

Среди Зверей показалась новая маска – Заяц. Именно он привёл Ромку к новым знакомым. Заяц стоял где-то в стороне, в самой тени, и пристально смотрел на парня, а остальные будто не замечали новую фигуру среди них.

От такого взгляда мороз бежал по коже.

Звери помахали Роме рукой, и на душе у парня стало на удивление тепло. Сейчас новые друзья ощущались роднее, но в них всё равно таилась загадка, будто расстояние между ними сократилось, но невидимая грань не была размыта. Лёд трескался.

Затем Сова взмыла ещё выше и понеслась дальше. Теперь они летели над спичечными домиками, в которых тихо спали люди, а внутри у Ромы разгоралось всё больше гордыни. Он закричал – и где-то в окнах зажегся огонь: некоторые стали выбегать на улицу, а это ещё больше забавляло парня. Он дрыгал ногами и громко смеялся с горечью самолюбия, наслаждаясь высотой, духом свободы и своим внеземным превосходством, которого ещё ни разу в жизни не испытывал.

Они летели ещё очень долго, почти дотрагивались до луны, а пейзажи постепенно становились более узнаваемыми – Рома возвращался домой. Вот уже знакомое поле, лес и дорога к дому. Сова снижалась, а внутри у парня не потухало желание остаться в небе ещё на мгновение.

Они опустились на подоконник.

– Спасибо! – Рома сиял. В этом слове уже было достаточно смысла, признательности и благодарности.

Парень залез в своё открытое окно и очутился в постели. Сова кивнула ему на прощанье и взмыла в воздух, исчезая вдали…