Читать книгу Сосновый Бор - - Страница 20

Утром Рома сидел и размеренно завтракал с родителями на балконе – он уже забыл, каково это. В последнее время парень либо ел наспех и в одиночестве, либо вовсе пропускал этот приём пищи и уходил гулять в лес.

Голова находилась в напряжении, нудящая боль пульсировала в висках, глаза слипались, но даже если бы Ромка вернулся в постель, он всё равно не заснул бы. Ужасное состояние между сном и бодрствованием: и спать не хочется, но глаза упорно не желают открываться.

– Ромка, что же ты такой сонный? – хохотнул отец. – Вроде отдыхаешь в лесу, дышишь свежим воздухом, а выглядишь, будто вагоны таскал!

Роме было лень даже рот открыть, чтобы ответить.

– Сынок, ты себя нормально чувствуешь? – с беспокойством спросила мать. – Вид у тебя правда неважный… Голова не болит?

– Болит, – заскрипел несчастный.

– Переизбыток сосен? – улыбнулся отец. – Переборщили с кислородом. Пора возвращаться в пыльный город…

Екатерина Сергеевна шутливо цокнула языком и ушла за таблеткой от головной боли. Рома уныло глядел в тарелку с овсянкой и пытался протолкнуть её в себя – спасал только сладкий чёрный чай. В голове копошились мысли, крутились воспоминания о прошедшей ночи.

Столько странного, непонятного и пугающего… Уродцы в масках, крики и вой, непонятная музыка, нескончаемые хороводы, тревожный ритуал. Разбитая птица, шёпот Лиса и Ассоль… Сердце окутала тоска. Теперь слова Ассоль чётко въелись в память, и Рома почувствовал укол вины: может, и правда не стоило оставлять Лёву? Может, пора уже помириться? Разве их ссора стоит такого долгого молчания?

Они будто исчезли из жизней друг друга, и только сейчас Рома ощутил весь дискомфорт пустоты. Не было больше ни гордости, ни показной обиды. Ромка вдруг понял, что вёл себя заносчиво и высокомерно – точнее, мысли его были такими. Всё яснее приходила мысль, что с другом надо помириться. Да, Лёва был резковат, но ведь и сам Рома был не лучше. И вдруг стало так пусто – будто в душе не хватало светлого и доброго… Лёвы.

Ромка выпил таблетку, которую принесла мать, доел завтрак, немного поболтал с родителями и вышел на улицу. Воздух был прохладным и свежим, но в груди стоял застарелый ком. Он шагал медленно, будто откладывая момент истины. Живот скрутило от подступающего волнения, кончики пальцев похолодели.

"Да чего я так переживаю? – сердито подумал Рома. – Не к тиграм в клетку иду, а к своему другу. Помиримся – и всё… пустяк же. Глупая обида".

Он повторял это снова и снова, но сердце не слушалось. При каждом шаге Рома мысленно перебирал фразы: с чего начать? С "привет"? С "давай забудем"? Или просто протянуть руку?

На полпути он заметил знакомую фигуру. Сердце бухнуло в груди. Лёва шёл навстречу. Парни одновременно замедлили шаги. Взгляды встретились – и Рома заметил в глазах товарища ту же тень волнения.

Лёва первым нарушил тишину:

– Ром, прости меня, пожалуйста, – выдохнул он, будто сбросив тяжёлый камень с плеч. Его голос дрогнул, но в глазах стояли надежда и тихая печаль. – Я тогда такую ерунду тебе наговорил…

Рому будто пронзило током. Он хотел что-то сказать – оправдаться, объяснить, возразить, – но слова Лёвы опередили его. Простые, короткие, искренние. И прозвучали так естественно, будто Лёва только и ждал встречи, чтобы всё исправить.

Сердце Ромы болезненно сжалось. Стало невыносимо стыдно за свои "возвышенные" мысли последних дней. Они рассыпались мгновенно – как трухлявая шелуха, обнажив что-то мелкое и грязное внутри.

Лёва не догадывался, какие обидные и несправедливые слова Рома мысленно бросал ему в спину. Считал слабым, недальновидным… недостойным. И всё это – чтобы самому казаться "исключительным", будто именно он был "отмечен" чем-то свыше.

Но теперь стало ясно: слабым был не Лёва. Слабым был сам Ромка – который не находил в себе сил протянуть руку первым.

Юноша опустил голову. Лёва смотрел с тревогой и надеждой.

– Нет, Лёв, ты был прав. Не нужно извиняться, – слова едва вылезали наружу. – Это ты прости меня. Давай… просто забудем?

Друг сначала сконфузился, а потом мягко улыбнулся, и товарищи пожали друг другу руки. Рома не сказал точно, за что просит прощения – да и не хотел. Ему было невыносимо стыдно за все поганые мысли о друге, которые копошились в голове всё это время. Это ощущалось как грязь, как тина, от которой невозможно отмыться.

Оба взяли велосипеды и выехали в лес, как обычно любили делать. Сначала товарищи были немногословны, и оба ощущали странную неловкость: будто шли по тонкому льду, опасаясь снова оступиться. Велосипеды скрипели, колёса глухо шуршали по песку – и только этот звук заполнял пустоту между ними.

Но Лёвины оптимизм и отходчивость сделали своё дело. Он то и дело подмечал что-то по дороге – пугливо выпрыгнувшую из кустов куропатку, облако странной формы, сбившуюся стаей воробьёв – и каждый раз говорил об этом с таким жаром, что Рома не выдерживал и усмехался.

– Видал? Настоящий кулак в небе! – улыбнулся Лёва.

– Ну да… тебе бы только кулаки везде видеть.

– А что? Символично. Друзья же не ссорятся кулаками.

С каждой минутой ехать становилось легче. Сжатость в груди отпускала, и Рома поймал себя на том, что почти не думает о ссоре. Голос Лёвы звучал рядом привычно и тепло, словно возвращая в то беззаботное "всегда", где они были просто друзьями, без обид и гордости.

Когда они въехали в тень леса, воздух вокруг будто очистился. Солнечные пятна прыгали по земле, а ветви сверху то смыкались, то снова раскрывались, как если бы сам лес приветствовал их. Рома глубоко вдохнул свежесть хвои и подумал: как же хорошо, что всё это не потеряно! Ведь потерять такого друга – настоящее несчастье.

На душе и в теле ощущалась привычная лёгкость. Солнце светило ярко, мягко касалось макушек сосен и скользило по траве. Птицы пели мелодично, ветерок ласкал кожу. Рома снова ощутил ту беззаботность и простое счастье. Они шутили с Лёвой, подкалывали друг друга; Ромка журил друга, а тот улыбался и отвечал в тон.

– Ну и чем ты занимался всё это время? – хмыкнул Рома.

– Да так… занимался фортепиано.

– Фортепиано? – удивился парень. – Это где ты его откопал?

– Вот это у тебя с памятью проблемы… – протянул Лёва и усмехнулся, не сбавляя скорость. – Заброшенный лагерь.

– А, ну да! Ты же пианистом хочешь стать… Видишь, с этой молчанкой почти забыл!

Лёва невесело посмеялся.

– Ну, сыграешь мне сегодня что-нибудь? – поинтересовался Рома. – Давно тебя не слушал!

– Не поверишь, как раз собирался! Но давай потом, ладно?

Друзья выехали на неровную пыльную дорогу и вскоре достигли родника. Солнце припекало по-особенному, и обоим невыносимо хотелось пить. Они остановились у деревянной пристройки и спустились по косым каменным порожкам к источнику. Священная прохлада сладко растеклась по горлу, и, чтобы освежиться окончательно, оба умылись. У Ромы было приподнятое настроение, словно всё живое внутри него пробудилось после зимней спячки, и из-под ледяных глыб показались подснежники.

– Знаешь, Ром… – неожиданно заговорил Лёва.

– Что?

– Иногда я думаю, что самые чистые вещи – они ведь бесплатные. Вот вода из родника. Или солнце. Или дружба! Просто их надо вовремя заметить…

Рома хмыкнул, утер капли с лица и запрыгнул наверх, сев на пол пристройки и свесив ноги над потоком, глядя на Лёву.

– Да ты прям философ, – поддел он.

– Я всегда таким был! Ты просто не слушал, – ухмыльнулся Лёва и плеснул водой.

Рома зажмурился и смахнул капли.

– Давай, философ, поднимайся и пошли купаться!

Парни снова сели на велосипеды и поехали к озеру. Они прыгали с пирса, глубоко ныряли и лежали на воде. Доносились смех и всплески, и двум друзьям было весело – почти как в детстве.

Некоторые отдыхающие недовольно косились: молодые люди нарушали покой и будоражили тихую озёрную гладь. Рома с Лёвкой бы и не ушли, если бы не грузный мужчина, который заорал с берега, что сейчас вытащит их на сушу за плавки. Оба друга громко рассмеялись и сначала не обратили внимания на недовольного отдыхающего, но, когда тот угрожающе зашагал к спуску, чтобы подтвердить свои слова, парни метнулись к пирсу, схватили вещи, вскочили на велосипеды – и умчались прочь.

Они летели вдоль поля и решили теперь искупаться в реке, чтобы не портить день неудавшимся купанием в озере. Оба сели на песок у самого берега. Перед ними раскинулся чудесный речной пейзаж: на противоположном берегу стоял густой лес, а за ним виднелись деревянные домики, трубы фабрик, и был слышен гул моторов.

Рома повернулся к Лёве, который пристально и долго смотрел в воду.

– Ну что, идём купаться?

– Да что-то прохладно становится… Давай просто полежим, а потом пойдём в лагерь? – предложил товарищ, заправив мокрую кудрявую прядь за ухо.

Ромка кивнул и разлёгся на земле, заложив руки за голову. Он прикрыл глаза и ощутил настоящее наслаждение: шум воды, стрекот цикад, пение птиц. Загудел мотор, раздался протяжный вой. Рома открыл глаза и увидел медленно проплывающую баржу – ту самую, что он помнил с раннего детства, когда приходил сюда с родителями. Баржа была ржавая и казалась готовой развалиться в любой момент, но всё равно сохраняла могучий, исполинский вид. За ней промчался катер, подняв резкие волны, которые ударились о берег.

Рома осмотрелся и понял, что этот миг – прекрасен. Он сидел рядом с другом, и тишина вокруг будто отодвигала всё лишнее. Они оба наслаждались тягучим течением времени – неторопливым и размеренным.

– Так хорошо… – зевнул Ромка от приятной лени.

– Да-а-а… Иногда мне кажется, что если и есть рай, то он должен быть похож на это, – Лёва поднял лицо к небу и с умиротворением прикрыл глаза. – Велосипеды, солнце, речка… И друг рядом.

– Ага. И комары.

– Даже комары. Считай, что это плата за счастье, – улыбнулся товарищ и шлёпнул себя по ноге, прикончив насекомое.

Молодые люди сидели и нежились на солнце – то в тишине, то в болтовне, то снова в сладком безмолвии.

– Я так рад, что мы снова гуляем вместе, – вздохнул Рома с мягкой улыбкой. Он был счастлив – по-настоящему – что тень былой ссоры рассеялась, будто растворилась в летнем воздухе. Теперь их окружала беззаботная дружеская атмосфера лета и бесконечных каникул. Сейчас ведь только середина лета! Сколько ещё радостных деньков ждёт его в Сосновом Бору вместе с Лёвой!

– И я рад, Рома, – чуть тише сказал товарищ. – Надо ценить такие моменты… особенно когда разделяешь их с близкими. Время беспощадно.

– Это точно! – хмыкнул Ромка. – А то опять поругаемся из-за фигни – и всё, гуляй один.

Лёва больше не смотрел в небо; он задумчиво глядел вдаль, с сияющими глазами и лучезарной улыбкой. Его золотистые кудри уже высохли и теперь развевались на ветру, переливаясь на солнце.

– Ладно, философ. Ты что-то заскучал! – Рома встал и похлопал друга по плечу. – Может, теперь побудешь музыкантом? Без клавишного друга тебе и речка надоела, как я вижу.

Лёва посмеялся. Товарищи оделись и поехали на велосипедах в лес, к заброшенному лагерю.

Снова знакомая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ" и ржавый забор, через который парни легко перелезли. Они шли в тишине, поглядывая на голубые домики, давно освоенные ими вдоль и поперёк. Рома заметил, что Лёва периодически оглядывается – так, будто боится, что за ними кто-то наблюдает.

Наконец показалось большое здание – тот самый актовый зал. Друзья вошли внутрь, и их встретил пыльный свет, изодранные сиденья и старое фортепиано на сцене. У Ромки загорелась идея – он побежал вперёд, ловко запрыгнул на сцену, выпрямился во весь рост.

– Добрый день, уважаемые дамы и господа! – его голос эхом прокатился по пустому залу. – Сегодня для вас выступит величайший и известнейший пианист всех времён и народов – Лев Громов!

Рома резко поклонился, изображая, что выслушивает бурные овации невидимых слушателей.

– Сегодня он исполнит для нас свою эксклюзивную программу! Прошу любить и жаловать! – он бросил взгляд на Лёву, который медленно подходил к сцене, скрестив руки на груди, и глядел на друга, еле сдерживая смех. – Маэстро, прошу! Публика вас ждет!! – Рома жестом пригласил музыканта на сцену, взревел и зааплодировал, изображая восторг невидимых почитателей.

Лёва подхватил непосредственную и живую атмосферу. Он с важным видом поднялся по лестнице, прошел к инструменту и сел за него, протерев пыльные клавиши рукой.

– Шопен "Фантазия-экспромт"! – объявил музыкант и его голос раздался по всему залу.

Лёва закрыл глаза и поднял руки над пожелтевшими клавишами. В здании будто замер воздух. Ромка сел на покоцанное, старое сиденье, наблюдая, как друг слегка склоняет голову, опускает пальцы – и…

Зазвучала музыка.

Сначала она была, как вихрь, как листва, подхваченная ураганом – быстрая, нервная, неуловимая. Казалось, клавиши убегают под руками Лёвы, а он только и успевает ловить их душой. Пальцы его метались, будто сражаясь с чем-то невидимым. То ли воспоминания, то ли мысли, то ли боль, которую никак нельзя выговорить вслух. Но внезапно всё стихло. Мелодия перетекла в тихое, почти детское напевание – хрупкое, как шелест травы у родника. В этом звуке было всё: и солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев, и тёплая ладонь на твоём плече, и… прощание.

Ромка будто впервые услышал, как играет Лёва. Он играл совсем иначе, он играл во-взрослому, как настоящий абитуриент консерватории или выпускник музыкального колледжа. Он играл так, что Ромка едва верил своим ушам – это было небо и земля по сравнению с тем, как звучал Лёва в их самую первую встречу в актовом зале. А потом снова – буря. Впервые по Ромкиной коже бежал мороз, который иголками проникал в самое сердце. Юноша весь сжался, он забыл, как дышать, весь его взгляд был прикован к одухотворенному, серьезному лицу Лёвы, чьи брови то сдвигались, то поднимались вверх, и его беглым пальцам, усердно натренированным и безумно красивым.

Финал, как будто кто-то, уже уходя, оборачивается на прощанье, чтобы успеть – нет, не сказать – вскрикнуть: "Не забывай!". Последняя нота затихла, как сердце. Лёва не обернулся, его грудь вздымалась от напряжения, будто бы через музыку он высказал всё, что жгло внутри.

Рома не смог произнести ни слова. Внутри клубилось что-то странное: восхищение, тревога и какое-то острое непонимание, что же сейчас произошло. Он хотел было поднять руки, чтобы выразить свою благодарность и восторг, но музыкант приступил к следующей композиции, словно ему не было дела до бурных оваций. Будто всё, что сейчас имело значение – это он и музыка.

– Клод Дебюсси "Ревери", – объявил пианист следующий номер своей программы.

Если Шопен звучал, как исповедь, порыв, трагедия, то это… это было забвение. Звуки скользили по полу, вспархивали под потолком, рассыпались в пыли. Лёва играл так, будто пальцы его касались не клавиш, а воспоминаний, тонких, хрупких, почти забытых. Он сидел немного склонившись, закрыв глаза. В этой музыке не было борьбы – была только тишина, принятая с покоем, как если бы он просто разговаривал с утренним светом.

Рома вдруг поймал себя на мысли, что будто подглядывает за чем-то слишком личным, слишком чистым, и это рождало в груди щемящее уважение. Музыка не звала – она прощалась, но не трагически – как утро прощается с ночью, зная, что впереди рассвет.

В последний аккорд Лёва вложил что-то светлое, едва уловимое, как улыбка души. Он отпустил клавиши, но какое-то время ещё сидел неподвижно, будто прислушивался к звуку, который мог слышать только он.

Дебюсси нежно растаял в воздухе… Рома завороженно глядел на своего талантливого друга и не проронил ни слова. Тот наконец повернулся к своему единственному зрителю, подозрительно улыбнулся, вернул взгляд к инструменту и…

– Оффенбах "Кан-кан"!

Пыль в лучах солнца закрутилась в маленький вихрь. Музыкант заиграл.

Ромка вздрогнул – знакомая до абсурда мелодия, взмывающая, как фейерверк в разгар бала-маскарада. Лёва ударил следующую фразу и широко усмехнулся, будто принял вызов самой весёлой пьесы на свете. Пальцы скакали по клавишам, как канканщицы по сцене, – точно, остро, почти дерзко.

– Ты сдурел? – рассмеялся Ромка. – Ты что, кабаре открыл?

– Ага. Ты ведущий. Танцуй! – выпалил Лёва, не сбавляя темпа.

Мелодия крутилась в вихре, будто их обоих затянул карнавал: бесконечная череда пассажей, блестящих скачков, звенящих поворотов то вверх, то вниз. Он играл, как будто уговаривал жизнь не быть слишком серьёзной. Лицо его озарял озорной свет – не тот, что приходит от счастья, а тот, что вспыхивает напоследок, как конфетти в финале праздника.

– Сейчас твой рояль взорвётся! – сквозь смех выдохнул Ромка.

Лёва не ответил – только мощным глиссандо прошёлся вверх по клавишам и на высоком, ярком аккорде резко остановился, как артист, сорвавший аплодисменты в зале.

– Всё! Мой прощальный тур, – проговорил он, театрально кивнув.

Ромка фыркнул и рассмеялся:

– Какой же ты придурок!

– Знаю, зато веселый! – засиял пианист.

– Такие произведения играл, а тут какой-то "Кан-кан"! Умеешь же ты…

– Ну а что? – перебил Лёва. – Смотрю, ты совсем загрустил, решил повеселить. Разве плохо?

– Ничего я не загрустил! – возразил Рома. – Просто ты… очень круто играешь! Знаешь, я… Блин, я не ожидал, честное слово! Какой же ты талант! Тебя в консерватории с руками оторвут!

Ромка не мог сдерживать смех – остаток внезапного кабаре и нотка истерии. Парень был настолько потрясен, что не знал, как выразить весь восторг, который он испытывал.

– Спасибо, Ром! Правда приятно!

Дальше музыкант продолжил играть заводные и энергичные произведения, которые тянули Рому чуть ли не в пляс. До чего же Лёва классно играл!

Солнце уже постепенно садилось, роняя закатные лучи сквозь пыльные окна заброшенного актового зала.

– А теперь последний номер моей программы! – объявил Лёва. – Название ты должен помнить…

Рома заинтересовался и уселся поудобнее на сломанном кресле. Заиграла будто до боли знакомая мелодия, которая шла из его сердца и щемила грудь от светлой печали и легкой ностальгии.

"Это же этот… "Сентиментальный вальс"! Чайковский!", – мысленно обрадовался Рома, узнав произведение. Оно сразу запомнилось ему в их первый поход к заброшенному лагерю. Тогда Лёва сыграл именно его.

В тот день музыка звучала, как ненастоящие воспоминания Ромы о беззаботных годах в летнем лагере, только сейчас в голове перелистывался альбом из воспоминаний, связанных с этим летом: ясное небо, теплое солнце, бескрайнее поле, дремучий лес и увлекательные прогулки, интересное время с Лёвой. Рома тоскливо улыбался, так как мелодия уносила его в ностальгию – светлую и немного печальную. Жаль, что больше не вернуться в прошлое…

Но это же значит, что дальше только интереснее! Теперь у Ромы есть настоящий и верный друг, с которым они неразлучны. Они разные, но чем-то похожи. Может Лёва переведется в его школу, и они вместе закончат её? Да какая школа?! Перед ним сидит настоящий абитуриент консерватории… или колледжа (Рома не разбирался) – только документы подай и готово! Ромка фантазировал, как их крепкая дружба будет жить до самой старости.

Как раз в этот момент вступили уверенные и жизнеутверждающие аккорды: теперь тоска перешла в теплые воспоминания, связанные с этим местом, на душе вновь стало радостно. Однако продлилось это недолго, так как теперь музыка стала тревожить душу Ромы, дергать за невидимые ниточки, на которых держалось что-то хрупкое, готовое вот-вот сорваться, полететь вниз и разбиться вдребезги. Всё как в первый раз…

Далее композиция вновь окунула юношу в сентиментальную грусть и какие-то сожаления и прошлом, но лучи света пробивались сквозь тучи. Стремительный порыв, взлетающие аккорды с широкими скачками в мелодии, и затем переход в интонацию смирения, принятия неизбежности времени… И тишина.

Пианист выдержал паузу, встал из-за инструмента и зал взревел бурными аплодисментами и овациями самого верного слушателя – Ромы.

– Браво! – засиял Ромка и вспомнил цитату своего друга. – "Чайковский – это наше всё!"

– Ты узнал! – обрадовался Лёва.

– Ещё бы!

Закат уже должен был перейти в сумерки, и друзья всё же покинули территорию заброшенного лагеря. Дорога была наполнена смехом и звонкой радостью. Никогда им не было так весело вдвоем.

– …а когда ты "Кан-кан" заиграл, то я вообще обалдел! – засмеялся Ромка, вспоминая прошедший тур.

– Да говорю же, ты совсем тогда скис! – Лёва подрезал друга на велосипеде.

– Сам ты скис! А я – проникся! Понял?!

Солнце скрылось за горизонт, постепенно начинало темнеть. Молодые люди как раз приехали домой, они остановились между двух дач.

– Спасибо за день, Лёв! И спасибо, что простил меня, правда! Я это запомню.

– Да угомонись ты! Сам же сказал "давай забудем"! – рассмеялся товарищ. Его зеленые глаза сияли радостным блеском, который было невозможно скрыть.

– Ладно-ладно! – усмехнулся Рома. – Тогда до завтра? Ты же придешь? Опять пойдем с тобой гулять… Можем снова пойти в лагерь, только в действующий… Ну, из которого мы сбегали! В этот раз нас точно не выгонят! – он поддел друга в бок. – Такие таланты, а вернее талант, нужно продвигать в массы!

У Ромы было поразительно прекрасное настроение. Ещё ни разу он не был таким общительным, оживленным и активным.

– Посмотрим, Ром, – улыбнулся Лёва. – Но ты меня простишь, если завтра так не получится?

– Конечно нет! – прыснул Рома. – Почему не получится? Разве у тебя есть другие дела?.. – он прищурился, а затем ухмыльнулся. – Ага-а-а! Опять ты скромничаешь! Не, понял! Ты боишься, что злые тетки-вожатые побегут за тобой! Ха-ха!

Друзья долго не могли расстаться, так как вспоминали что-то, шутили друг над другом и смеялись. Однако в итоге они крепко обнялись на прощанье и разошлись по домам. Рома смотрел вслед уходящему другу, от которого будто исходил солнечный свет.

Парень ощутил себя сегодня по-особенному счастливым. И сколько ещё таких деньков им предстоит провести вместе!