Читать книгу Адресат выбыл - Группа авторов - Страница 10

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 5 сентября 2077 года. 02:33 по местному времени.

Ответ пришёл не оттуда, откуда Анна ждала.

Она искала – в вопросах. Перечитывала их снова и снова, пытаясь найти подсказку, ключ, что-то, что помогло бы понять, как отвечать. Три вопроса – о детях, о домах, о музыке. Три загадки, которые она не могла решить.

А потом, в три часа ночи, когда глаза слипались и тремор в руках не давал держать чашку, она посмотрела на проблему иначе.

Не что они спросили.

Что они не спросили.

Кабинет был погружён в темноту – только экран светился, бросая голубые блики на стены. Анна сидела, обхватив себя руками, и смотрела на список, который составляла последний час.

Золотая пластинка содержала многое. Схемы. Фотографии. Музыку. Звуки Земли – шум ветра, пение птиц, крики китов, плач младенца. Приветствия на пятидесяти пяти языках: «Здравствуйте», «Мир вам», «Добро пожаловать».

Наблюдающие изучили всё это. Задали вопросы о ценности, о жилище, о звуках.

Но были вещи, о которых они не спросили.

Анна начала перечислять – вслух, потому что в пустом кабинете было слишком тихо, и собственный голос помогал думать.

– Плач младенца. Они слышали его – он есть на записи. Но не спросили, почему маленький объект производит этот звук. Не спросили, что такое плач.

Она записала: «Плач – не интересует».

– Фотография похорон. Она была в наборе изображений – люди вокруг гроба, траурная церемония. Они не спросили, что происходит на этой фотографии. Не спросили о гробе, о людях в чёрном, о скорби на лицах.

«Похороны – не интересует».

– Война. В радиоутечке – столетие военных переговоров, взрывов, криков. Они отметили это как «хаотичный паттерн», но не спросили почему. Почему объекты одного вида уничтожают друг друга?

«Война – не интересует. Или… не понимают вопроса?»

Анна остановилась. Что-то формировалось на краю сознания – паттерн, который она ещё не могла разглядеть полностью.

Она открыла файл с полным каталогом вопросов Наблюдающих – не только три главных, но и десятки мелких уточнений, которые команда расшифровывала последние недели.

Вопросы о физике тел: как работает метаболизм, почему нужен кислород, какова роль воды.

Вопросы о социальной организации: почему объекты группируются, как определяется иерархия, что значит «лидер».

Вопросы о технологии: как создаются инструменты, почему разные инструменты для разных задач, что такое «усовершенствование».

Всё это было. Логичные вопросы. Практичные. Наблюдательные.

Но некоторых вопросов – не было.

Анна встала – слишком резко, голова закружилась. Она схватилась за край стола, переждала волну дурноты. Потом пошла к окну – медленно, осторожно, как старуха.

Ты и есть старуха, напомнила она себе. Шестьдесят два года. И что-то не так с нервной системой.

За окном – ночь. Звёзды, проступающие сквозь разрывы в облаках. Далёкие огни Аресибо-Нуэво. Мир, который продолжал существовать, пока она сидела здесь и пыталась понять существ из-за пределов времени.

– Они не спросили о смерти, – сказала она в темноту.

Слово повисло в воздухе – тяжёлое, окончательное.

Смерть была везде в данных, которые получили Наблюдающие. Похороны на фотографиях. Войны в эфире. Старение – на серии снимков «человек в разном возрасте». Младенец, ребёнок, взрослый, старик. Очевидная траектория.

Но они не спросили: что происходит в конце? Не спросили: куда уходит объект после прекращения функций? Не спросили: почему вы производите новые объекты, если старые ещё функционируют?

Они не спросили – потому что не понимали, что здесь есть вопрос.

Для них смерти не существовало.

Анна вернулась к столу. Руки дрожали сильнее обычного – не от волнения, от чего-то физического, неподвластного воле. Она попыталась взять чашку с холодным кофе, но пальцы не сомкнулись как надо.

Чашка упала.

Не разбилась – пластик, не керамика. Просто покатилась по полу, оставляя за собой тёмную дорожку.

Анна смотрела на неё и не двигалась.

Тремор. Слабость. Потеря координации. Симптомы, которые она гуглила ночами, надеясь найти безобидное объяснение. Симптомы, которые указывали на вещи с длинными латинскими названиями – и с одинаковым концом.

Смерть.

Она рассмеялась – сухо, без радости. Вот ирония: она изучает существ, которые не знают смерти – и при этом собственное тело напоминает ей о ней каждый день.

Она подняла чашку. Вытерла пол рукавом – хватило на это, по крайней мере. Вернулась к экрану.

– Они не спросили о боли, – продолжила она свой список.

Боль тоже была в данных. Крики в записях. Гримасы на фотографиях. Сигналы тревоги в радиопереговорах. Очевидная реакция объектов на повреждение.

Но Наблюдающие не спросили: что это такое? Не спросили: почему повреждение сопровождается этим сигналом? Не спросили: почему объекты избегают того, что вызывает эту реакцию?

Они не понимали боли. Не имели рамки для неё.

– Они не спросили о времени.

Это было сложнее. Время было везде – в последовательности изображений, в развитии технологий, в старении тел. Наблюдающие, очевидно, видели изменения.

Но они не спросили: что такое «раньше» и «позже»? Не спросили: почему объекты не могут вернуться к предыдущему состоянию? Не спросили: почему направление изменений – одно?

Для них времени не было. Или, точнее, время для них было чем-то другим – не рекой, текущей в одном направлении, а… пространством? Измерением, по которому можно двигаться в любую сторону?

Это объясняло ретроактивность сигнала. Объясняло, почему ответ был в данных раньше, чем был задан вопрос.

– И они не спросили об одиночестве.

Это было самым странным – и самым важным.

Золотая пластинка была посланием. Попыткой связи. Криком в пустоту: «Мы здесь! Мы существуем! Есть ли кто-нибудь ещё?»

За этим криком стояло предположение: мы можем быть одни. Вселенная может быть пуста. И это – ужасно.

Но Наблюдающие не спросили: почему вы искали нас? Не спросили: что такое «одни»? Не спросили: почему отсутствие других объектов – проблема?

Они не понимали одиночества. Для них это не было категорией.

Анна откинулась в кресле, закрыв глаза.

Четыре отсутствия. Четыре вещи, о которых Наблюдающие не спросили – не потому что не заметили, а потому что не имели понятийного аппарата.

Смерть. Боль. Время. Одиночество.

Что общего между ними?

Ответ пришёл медленно – как рассвет, который сначала едва заметен, а потом заливает всё вокруг.

Все эти вещи связаны с конечностью.

Смерть – конец существования. Боль – сигнал о возможном конце. Время – движение к концу. Одиночество – страх, что конец наступит в пустоте.

Люди боялись смерти – и создавали культуру, чтобы оставить что-то после себя. Боялись боли – и изобретали медицину, этику, сострадание. Боялись времени – и строили памятники, писали книги, рожали детей. Боялись одиночества – и искали связи, строили общества, отправляли послания в космос.

Вся человеческая цивилизация – порождение страха перед концом.

А Наблюдающие… не боялись.

Потому что для них конца не было.

Анна открыла глаза.

Мысль была простой – и головокружительной.

Наблюдающие – бессмертны. Не в метафорическом смысле, а буквально. Они не умирают. Не стареют. Не заканчиваются.

Поэтому не спрашивают о смерти – они не знают, что это такое.

Поэтому не спрашивают о боли – для них повреждение, возможно, не несёт угрозы. Можно восстановиться. Всегда.

Поэтому не спрашивают о времени – они существуют вне его. Или поперёк него. Видят всё сразу – прошлое, настоящее, будущее – как одну картину.

Поэтому не спрашивают об одиночестве – они не индивидуальны. Нет «я», которое может быть отделено от «мы». Нет границы между одним Наблюдающим и другим.

Бессмертные. Безболезненные. Вневременные. Неиндивидуальные.

Что-то совершенно, радикально иное.

– И поэтому они не понимают нас, – прошептала Анна.

Три вопроса – о детях, о домах, о музыке – обрели новый смысл.

Почему защищать ребёнка? – спрашивали они. Ответ, который они не могли понять: потому что ребёнок умрёт без защиты. Потому что мы знаем, что такое смерть, и хотим её отсрочить. Потому что любовь – это защита от конца.

Почему строить дома? – спрашивали они. Ответ: потому что мы уязвимы. Потому что мир может нас убить – холодом, жарой, хищниками. Потому что мы конечны, и дом – способ продлить существование.

Почему создавать музыку? – спрашивали они. Ответ: потому что мы умрём. Потому что музыка – это способ сказать «я был здесь» после того, как нас не станет. Потому что красота – это наш ответ на ужас небытия.

Всё, что делало нас нами, было связано со смертью.

Наблюдающие этого не знали. Не могли знать. Для них наша культура, наши ценности, наши самые глубокие чувства – бессмыслица. Шум. Побочный эффект какой-то странной неисправности.

Мы – сломанные машины, которые почему-то продолжают работать.

Анна потянулась к клавиатуре.

На этот раз пальцы послушались – более-менее. Она начала печатать, медленно, с ошибками, которые исправляла через слово.

«Гипотеза о природе Наблюдающих.

Основываясь на анализе отсутствующих вопросов, предполагаю следующее:

Наблюдающие бессмертны. Смерть – концепция, не имеющая для них референта.

Наблюдающие не испытывают боли в нашем понимании. Повреждение не несёт экзистенциальной угрозы.

Наблюдающие существуют вне линейного времени. «До» и «после» – не категории их восприятия.

Наблюдающие не индивидуальны. Границы между «одним» и «другим» – отсутствуют или несущественны.

Следствия:

– Вся человеческая культура – производная конечности. Любовь, искусство, мораль, религия – всё это порождено осознанием смерти.

– Наблюдающие не понимают нашу культуру, потому что не разделяют её основы.

– Объяснить им, кто мы, невозможно без объяснения, что такое умирать.

– Но как объяснить смерть тем, кто никогда не умрёт?»

Анна остановилась. Перечитала написанное.

Как объяснить смерть тем, кто никогда не умрёт?

За окном начинало светлеть – не рассвет ещё, но обещание рассвета. Серое небо на востоке, звёзды тускнеющие на западе.

Анна думала об отце.

Мигель Сантьяго умер в 2043 году – тихо, во сне, в возрасте семидесяти трёх лет. Сердечная недостаточность. Она была рядом – держала его за руку, смотрела, как дыхание замедляется, как грудь перестаёт подниматься.

Она помнила то утро. Свет сквозь шторы. Запах больницы. Тишину, которая наступила, когда мониторы перестали пищать.

И она помнила, что почувствовала: пустоту. Дыру в мире, которую ничто не могло заполнить. Человек, который учил её смотреть на звёзды, – больше не существовал. Его голос, его смех, его руки – всё исчезло. Навсегда.

Это было невыносимо. И это было – нормально. Каждый человек терял кого-то. Каждый знал эту пустоту.

Наблюдающие – не знали.

Они не теряли. Не могли потерять. Нечего было терять – если нет индивидуальности, нет «кого-то», кто может уйти.

И поэтому – Анна вдруг поняла это с ослепительной ясностью – они не понимали любовь.

Не потому что были неспособны к эмоциям. Может быть, у них были какие-то аналоги – состояния, реакции, переживания.

Но любовь – человеческая любовь – была неразрывно связана с потерей.

Мы любили, потому что теряли. Знание о смерти – своей, чужой – делало каждый момент близости драгоценным. Ты будешь существовать, пока я помню тебя. Я буду существовать, пока ты помнишь меня. И когда мы оба исчезнем – останется что-то. Дети. Книги. Музыка. Звёзды, которые мы назвали.

Любовь – это борьба с забвением.

Наблюдающим не нужно было бороться. Они ничего не забывали. Никого не теряли. Время не уносило их близких – потому что у них не было близких, и не было времени.

Они были вечны.

И поэтому – бесконечно одиноки? Или наоборот – никогда не одиноки?

Анна не знала. Не могла знать.

Она закончила печатать заметку. Сохранила файл. Посмотрела на экран – на слова, которые только что написала.

Любовь – производная конечности. Мы любим, потому что теряем. Мы защищаем детей, потому что знаем, что они умрут без нас. Мы строим дома, потому что боимся мира, который нас убьёт. Мы создаём музыку, потому что хотим оставить след.

Наблюдающие ничего этого не знают. Для них наш мир – бессмыслица. Шум конечных существ, которые почему-то придают значение своему короткому мерцанию.

Как объяснить им, что это мерцание – всё, что у нас есть?

Как объяснить, что именно поэтому оно так важно?

Анна откинулась в кресле.

Руки дрожали. Глаза слезились от усталости. Где-то за окном начинался новый день – ещё один день из тех, что ей остались.

Сколько их? Год? Десять? Тридцать?

Неважно. Все они – конечны.

Она посмотрела на экран. На слова, которые написала. На вопрос, который теперь казался не вопросом, а ответом.

Почему мы такие, какие мы есть?

Потому что умираем.

Почему любим?

Потому что теряем.

Почему создаём красоту?

Потому что исчезаем.

Наблюдающие спрашивали о детях, о домах, о музыке. Они хотели понять частности.

Но настоящий ответ был общим.

Мы – смертные. Всё остальное – следствие.

– Они не понимают любовь, – сказала Анна в пустой кабинет, в предрассветный свет, в звёзды, которые гасли одна за другой.

Она помолчала. Потом добавила – тише, почти шёпотом:

– Потому что не знают, каково терять.