Читать книгу Адресат выбыл - Группа авторов - Страница 9

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 2 сентября 2077 года. 22:08 по местному времени.

Вопросы лежали перед ней – три файла на экране, три загадки без ответа.

Анна смотрела на них уже шестой день. Команда лингвистов, математиков, философов работала круглосуточно, пытаясь расшифровать нюансы. Но суть была ясна с самого начала – и от этой ясности становилось только хуже.

Наблюдающие не просто спрашивали. Они тестировали.

– Готова? – Джейме появился в дверях её кабинета с подносом. Ужин: рис, курица, овощи. Она не помнила, когда ела в последний раз.

– Нет.

Он поставил поднос на край стола, отодвинув бумаги. Сел в своё привычное кресло – то, что стояло у стены, в тени, откуда он мог наблюдать, не мешая.

– Расскажи, – сказал он. – Иногда помогает.

Анна потёрла глаза. Тремор в руках усилился за последнюю неделю – теперь она замечала его даже когда не нервничала. Просто фоновая дрожь, постоянный спутник.

– Три вопроса, – начала она. – Не связанных между собой. По крайней мере, мы не видим связи. Но каждый – как… – она поискала слово, – …как тест на понимание. Они хотят знать, как мы думаем.

– Покажи.

Она повернула экран.

ВОПРОС ПЕРВЫЙ

Изображение было простым: два силуэта. Большой и маленький. Мать и ребёнок – или, по крайней мере, то, что Наблюдающие интерпретировали как мать и ребёнка, основываясь на фотографиях с Золотой пластинки.

Под изображением – текст. Математический язык, который команда уже научилась читать: логические операторы, символы отношений, маркеры вопроса.

– Они спрашивают о ценности, – сказала Анна. – Буквальный перевод примерно такой: «Почему большой объект защищает маленький объект ценой повреждения большого объекта? Маленький объект имеет меньше функций, меньше накопленных данных, меньше операционной истории. По какому критерию маленький объект ценнее большого?»

Джейме молчал.

– Они не понимают, – продолжила Анна. – Для них это нелогично. Взрослый человек – более «ценный» с их точки зрения: больше опыта, больше навыков, больше «данных». Почему он рискует собой ради существа, которое ещё ничего не умеет?

– А ты как бы ответила?

Анна усмехнулась – горько.

– Как? Сказать им про любовь? Про инстинкт? Про то, что ребёнок – это продолжение, а не отдельный объект? – Она покачала головой. – Они не поймут. У них нет… нет рамки для этого.

Она попыталась – уже трижды за эту неделю. Первый черновик был эмоциональным: «Мы защищаем детей, потому что любим их». Лингвисты перевели на язык Наблюдающих. Результат выглядел как бессмыслица: «Большой объект испытывает [неопределённое состояние] к маленькому объекту, которое вызывает [нелогичное поведение]».

Второй черновик был биологическим: «Защита потомства – эволюционная стратегия, обеспечивающая передачу генетической информации». Лучше, но… холодно. Механистично. Не то.

Третий – философским: «Ценность не измеряется функциональностью. Ценность – категория отношений, а не свойство объекта». Наблюдающие, вероятно, переспросили бы: «Что такое отношения?»

– Может, честность, – сказал Джейме тихо.

– Что?

– Может, честный ответ: «Мы не знаем, почему. Мы просто так устроены».

Анна посмотрела на него. Двадцать лет она знала этого человека – и всё ещё удивлялась иногда.

– Это не ответ.

– Это честность. Разве не это они хотят узнать? Какие мы на самом деле?

Она не ответила. Перешла ко второму вопросу.

ВОПРОС ВТОРОЙ

Это изображение было сложнее: схема здания в разрезе. Стены, крыша, комнаты внутри. И фигурки людей – внутри структуры, отделённые от внешнего мира слоями материала.

– «Живое внутри неживого», – прочитала Анна перевод. – «Живые объекты создают мёртвые структуры для обитания. Зачем? Мёртвые структуры не растут, не адаптируются, не воспроизводятся. Почему живые объекты добровольно помещают себя внутрь мёртвого? Это форма симбиоза? Паразитизм? Ритуальное самоограничение?»

Джейме хмыкнул.

– Они спрашивают, зачем нам дома?

– По сути – да. – Анна откинулась в кресле. – Для них это странно. Они, видимо, не строят… ничего. Или строят иначе. Они не понимают концепцию укрытия как чего-то внешнего, искусственного.

– А почему мы строим дома?

– Защита от стихий. Температурный контроль. Безопасность. Приватность. Социальная организация. – Анна перечисляла механически, как по учебнику. – Всё это можно объяснить. Но…

– Но?

– Но это не объясняет почему. Почему мы предпочитаем мёртвые структуры живым? Почему не живём в деревьях, как наши предки? Почему не адаптируем тела под среду, а среду – под тела?

Она вспомнила статью, которую читала годы назад. Антрополог писал о том, как строительство домов изменило человеческую психологию. Граница «внутри-снаружи». Понятие собственности. Семья как единица, определяемая не кровью, а жилищем. Кто живёт под одной крышей – тот и семья.

Может быть, Наблюдающие спрашивали об этом. О границах. О том, как мы отделяем себя от мира – стенами, крышами, заборами. О том, почему нам нужно внутри.

Или, может быть, они спрашивали о чём-то совершенно другом, и она проецировала собственные концепции на их слова.

– Я не знаю, как это объяснить, – призналась она. – Не так, чтобы они поняли.

– Может, и не нужно, чтобы они поняли, – сказал Джейме. – Может, достаточно, чтобы они узнали.

Анна посмотрела на него.

– В чём разница?

– Понимание – это когда видишь логику. Узнавание – это когда принимаешь, что логика может быть другой.

Она хотела возразить, но слова не шли. Джейме редко говорил много – но когда говорил, каждое слово имело вес.

ВОПРОС ТРЕТИЙ

Это был самый странный из трёх. Изображение: волновая форма. Осциллограмма. И рядом – нотная запись, стилизованная, но узнаваемая.

Бах. Прелюдия до мажор из первого тома «Хорошо темперированного клавира». Одна из записей, включённых в Золотую пластинку.

– «Организованный шум», – прочитала Анна. – «Объекты-источники производят модулированные звуковые волны с регулярной структурой. Паттерны не несут очевидной информации. Не являются предупреждением об опасности, не содержат инструкций, не описывают среду. Вопрос: это форма коммуникации или побочный эффект функционирования? Сигнал или симптом?»

Джейме молчал дольше обычного.

– Они спрашивают, зачем мы делаем музыку, – сказала Анна. – И не понимают ответа заранее.

– Как можно не понимать музыку?

– Как можно не понимать любовь? Или дома? Или… – Она замолчала, потом продолжила тише: – Для них это шум. Организованный, да. С паттернами, да. Но – шум. Не информация. Не функция. Зачем тратить энергию на производство чего-то, что не имеет практической цели?

Анна думала об этом всю последнюю неделю. Музыка была на пластинке не случайно – Саган и его команда специально выбирали: Бах, Бетховен, Моцарт, народные мелодии со всего мира. Они верили, что музыка – универсальный язык. Что любой разум оценит гармонию, структуру, красоту.

Но что, если нет?

Что, если для Наблюдающих музыка – просто вибрации воздуха? Сложные, да. Но не более осмысленные, чем шум ветра или грохот водопада?

– Сигнал или симптом, – повторила она. – Они хотят знать: мы говорим музыкой или просто производим её? Как птицы поют, как киты издают звуки – осознанная коммуникация или биологический рефлекс?

– А что мы делаем на самом деле?

Анна вспомнила своё детство. Отец, играющий на гитаре по вечерам. Не для публики – для себя. Для неё. Мелодии, которые он любил, песни, которые напоминали ему о чём-то. Она не всегда понимала слова – иногда он играл испанские баллады, которые знала только мать. Но она понимала что-то. Настроение. Чувство. Связь.

– И то, и другое, – сказала она наконец. – Мы и говорим, и просто… производим. Иногда музыка – послание. Иногда – выражение. Иногда – просто красота ради красоты.

– И как это объяснить существам, для которых «красота» – бессмыслица?

Анна не ответила.

Часы показывали полночь.

Джейме ушёл час назад – не потому что хотел, а потому что она попросила. Ей нужно было остаться одной с вопросами. С курсором, мигающим на пустом экране. С тремором в руках, который не давал печатать больше нескольких слов подряд.

Три вопроса. Три теста. Три двери, которые она не могла открыть.

Почему мы защищаем детей?

Потому что любим. Потому что они – мы, только новые. Потому что без них – нет будущего. Потому что… потому что.

Слова не складывались в ответ. Каждая попытка звучала либо слишком просто, либо слишком сложно. Либо механистично, либо мистически. Наблюдающие хотели логики – а любовь не была логичной.

Почему мы строим дома?

Потому что боимся. Холода, жары, хищников, друг друга. Потому что хотим своего пространства. Потому что… потому что мы – слабые животные, которые выжили, научившись менять мир под себя.

Но это тоже было неполным. Дома – не только защита. Дома – идентичность. «Это мой дом» – заявление о принадлежности. Место, где ты можешь быть собой. Или кем-то, кем хочешь быть.

Как объяснить принадлежность существам, которые, возможно, не имеют себя?

Зачем нам музыка?

Потому что… потому что.

Анна не знала. Честно – не знала. Она могла привести теории: социальная связь, эмоциональная регуляция, когнитивное развитие, сексуальный отбор. Все они были правдивы. Ни одна – не полна.

Музыка существовала до языка. До письменности. До цивилизации. Самые древние инструменты – костяные флейты – насчитывали сорок тысяч лет. Люди делали музыку раньше, чем научились строить постоянные жилища.

Зачем?

Потому что.

Два слова. Не-ответ. Капитуляция.

Экран светился в темноте кабинета.

Анна сидела перед ним, положив руки на колени – дрожащие руки, бесполезные руки. Курсор мигал на пустом документе. Мигал и мигал, ожидая слов, которых у неё не было.

Три вопроса. Три простых вопроса, которые задал бы ребёнок. «Почему мама любит меня?» «Почему мы живём в доме?» «Почему папа играет на гитаре?»

Дети принимали ответы типа «потому что так устроен мир». Наблюдающие – не примут.

Или примут?

Анна вспомнила слова Джейме: «Может, достаточно, чтобы они узнали».

Узнали – что? Что мы не знаем сами? Что наши самые важные вещи – любовь, дом, музыка – не поддаются логическому объяснению? Что мы делаем их не потому что, а несмотря на?

Может быть, это и был ответ.

Не объяснение – признание. Не логика – честность.

Мы защищаем детей, хотя это нелогично. Мы строим дома, хотя могли бы адаптироваться. Мы создаём музыку, хотя это не имеет функции. Мы делаем всё это – потому что мы такие. Не потому что это имеет смысл. Потому что для нас – это и есть смысл.

Анна потянулась к клавиатуре.

Пальцы дрогнули. Сильнее, чем раньше. Она попыталась нажать клавишу – и промахнулась.

Попробовала снова. Снова промах.

Тремор превратился в спазм – короткий, болезненный. Рука дёрнулась, сбила чашку с остывшим кофе. Коричневая жидкость растеклась по столу, подбираясь к клавиатуре.

Анна отодвинулась. Схватила полотенце. Начала вытирать – но руки не слушались. Она роняла полотенце, поднимала, снова роняла.

В конце концов – просто сидела и смотрела, как кофе капает на пол.

Тело отказывало. Медленно, незаметно для других – но она знала. Тремор был только началом. Дальше – слабость, потеря координации, потеря слов. Она читала про это. Искала симптомы ночами, когда не могла уснуть.

Ещё несколько лет – может быть, пять, может, десять. И она не сможет печатать. Не сможет говорить связно. Не сможет думать ясно.

Сколько из этих лет она потратит на вопросы, которые не может ответить?

Курсор мигал.

Документ оставался пустым.

Анна смотрела на экран – на белое поле, ожидающее слов. Слов о любви, которую она не умела выражать. О доме, которого у неё не было. О музыке, которую она давно перестала слушать.

Три вопроса.

Она не могла ответить ни на один.

Не потому что не знала – знала, чувствовала, понимала на каком-то уровне глубже слов. Но этот уровень не переводился на язык логики. Не укладывался в бинарные операторы и символы отношений.

Может быть, в этом и был ответ. Может быть, сам факт того, что она не могла ответить – и был тем, что Наблюдающим нужно было узнать.

Вы спрашиваете, почему мы делаем то, что делаем. Мы не знаем. Мы просто – делаем. Потому что без этого мы были бы чем-то другим. Чем-то меньшим. Чем-то не-нами.

Она потянулась к клавиатуре ещё раз.

Пальцы снова дрогнули.

Курсор продолжал мигать – терпеливо, безразлично.

Мигал и мигал.

На пустом экране.