Читать книгу Адресат выбыл - Группа авторов - Страница 7

Штаб-квартира ООН, Нью-Йорк. 25 августа 2077 года. 10:00 по восточному времени.

Зал Генеральной Ассамблеи выглядел иначе, чем Анна представляла.

Меньше. Обшарпаннее. Зелёные кресла – потёртые, с царапинами на подлокотниках. Знаменитая трибуна, с которой выступали президенты и диктаторы, – просто деревянная конструкция, без величия, без ауры. История оставляет следы, но не всегда те, что ожидаешь.

Она сидела в гостевой ложе, сжимая в руках планшет с презентацией. Четыре часа сна за последние трое суток. Тремор усилился – теперь дрожали не только пальцы, но и запястья. Она научилась прятать это: руки под столом, планшет на коленях, минимум жестов.

Зал заполнялся. Делегаты – сто девяносто три государства, плюс наблюдатели, плюс эксперты, плюс переводчики. Гул голосов сливался в белый шум, похожий на тот, что она слушала всю жизнь – космический шум, из которого однажды выловила сигнал.

Теперь этот сигнал стал причиной экстренного заседания.

– Доктор Сантьяго? – Молодой человек в костюме ООН склонился к ней. – Вас вызовут через двадцать минут. После вступительных речей.

Она кивнула. Двадцать минут. Достаточно, чтобы посмотреть, как мир отреагирует.

Генеральный секретарь – женщина из Сингапура, чьё имя Анна не могла запомнить – открыла заседание. Стандартные формулировки: «историческое событие», «вызов всему человечеству», «необходимость единства».

Единство. Анна едва не усмехнулась.

Первым взял слово представитель США. Высокий мужчина с серебряными висками, осанка военного.

– Соединённые Штаты приветствуют открытие доктора Сантьяго и команды Аресибо-2. Мы должны подойти к ситуации с осторожностью и ответственностью. Любой ответ внеземной цивилизации должен представлять всё человечество, а не отдельные группы или нации.

Или не отдельные нации? – подумала Анна. – Интересная формулировка.

Китай. Маленькая женщина с острым взглядом.

– Народная Республика напоминает, что сигнал был обнаружен с использованием глобальной инфраструктуры, к созданию которой Китай внёс значительный вклад. Любые решения о контакте должны приниматься консенсусом, с учётом интересов всех участников.

Перевод: мы хотим право вето.

Россия. Пожилой мужчина с усталым лицом.

– Российская Федерация предлагает создать специальный комитет под эгидой Совета Безопасности. Вопросы такого масштаба не могут решаться в Генеральной Ассамблее, где у каждой страны – один голос, независимо от её возможностей.

Перевод: мы хотим, чтобы решали великие державы.

Анна слушала и считала. Пять выступлений, десять, пятнадцать. Каждая страна хотела чего-то своего: влияния, защиты, признания. Никто не говорил о главном – о вопросе, который задали Наблюдающие.

Один вид или два? От имени какого вы отвечаете?

Потом встал делегат от Африканского Союза.

Абиодун Оконкво был высоким – выше большинства в зале. Седые волосы коротко острижены, кожа тёмная, как эбеновое дерево. Шестьдесят семь лет, но двигался с лёгкостью человека, привыкшего к долгим переходам.

Анна знала его биографию – читала перед отлётом. Нигерия. Сын фермера. Образование в Лагосе и Оксфорде. Дипломат, философ, автор книги «Голоса без эха» – о том, как Глобальный Юг был исключён из дискурса о будущем человечества.

Он подошёл к трибуне и помолчал – долго, почти неприлично долго. Зал затих.

– Семьдесят семь лет назад, – начал он, и его голос заполнил пространство без усилия, – группа людей собралась, чтобы создать послание инопланетянам. Они решали, что включить. Какую музыку. Какие изображения. Какие языки.

Он сделал паузу.

– Они выбрали Баха. Бетховена. Чака Хана – джаз, да. Несколько народных мелодий из Перу и Сенегала. Щедрость, не правда ли? Весь мир – в девяносто минут.

Лёгкий смешок прокатился по залу. Оконкво не улыбался.

– Они выбрали пятьдесят пять языков для приветствий. Английский первый, разумеется. Потом – остальные. Йоруба? Суахили? Хауса? – Он покачал головой. – Нет. Не нашлось места.

Анна почувствовала, как сжимается что-то в груди. Она знала эту критику – слышала её всю жизнь. Но здесь, в этом зале, из этих уст, она звучала иначе.

– Они выбрали изображения. Сто шестнадцать картинок, представляющих человечество. Знаете, что я вижу, когда смотрю на них? – Оконкво повернулся к экрану, где всё ещё висела презентация предыдущего оратора. – Белые лица. Белые семьи. Белые города. О, есть несколько исключений – африканские хижины, азиатские поля. Экзотика. Фон.

Он посмотрел прямо на Анну – через весь зал, через головы сотен людей.

– Доктор Сантьяго. Ваш отец работал над этой пластинкой. Он был хорошим человеком, я уверен. С благими намерениями. Но он и его коллеги создали не портрет человечества. Они создали портрет своего человечества. Западного. Белого. Образованного.

Зал молчал.

– И теперь, – продолжил Оконкво, – эти существа – Наблюдающие – смотрят на нас и спрашивают: «Это два вида или один?» Знаете, что я думаю? Они правы. Это два вида. Те, кто создавал послание. И те, кого в послание не включили.

Он отошёл от трибуны – на шаг, потом вернулся.

– Для них – для Наблюдающих – человечество выглядит как белая семья из Калифорнии. Мужчина, женщина, ребёнок. Улыбаются. Держатся за руки. Это – люди. А мы? – Он обвёл рукой зал. – Мы – шум. Помехи. То, что просочилось в эфир случайно.

– Делегат Оконкво… – начала Генеральный секретарь.

– Я заканчиваю. – Он поднял руку. – Вопрос не в том, как отвечать Наблюдающим. Вопрос в том – кто будет отвечать. Снова те же люди? Снова Запад? Снова – голоса, которые объявили себя голосом всех?

Он посмотрел на Анну ещё раз.

– Доктор Сантьяго. Где мои предки в этом ответе? Где миллиарды, чьи голоса не записали на золотой диск? Вы создали зеркало для инопланетян. Но это зеркало – кривое.

Он сел.

Зал взорвался.

Следующий час был хаосом.

Делегаты требовали слова – все сразу. Одни защищали Золотую пластинку: «исторический артефакт», «продукт своего времени», «нельзя судить прошлое мерками настоящего». Другие поддерживали Оконкво: «системное исключение», «колониальный взгляд», «повторение ошибок».

Анну вызвали к трибуне – позже, чем планировалось, когда страсти немного улеглись. Она встала, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла вниз, к подиуму.

Сто девяносто три государства смотрели на неё.

– Делегат Оконкво прав, – сказала она, и зал снова затих. – Золотая пластинка – продукт своего времени и своей культуры. Она не представляет всё человечество. Она представляет тех, кто её создал.

Шёпот прокатился по рядам.

– Но, – продолжила Анна, – это не меняет факта, что Наблюдающие получили именно эту пластинку. Не другую. Не лучшую. Эту. И теперь они задают вопросы, основываясь на этих данных.

Она вывела на экран схему – два столбца, которые показывала уже десятки раз.

– Вояджер-люди и Шумовые люди. Для них это – две категории. Не расы, не нации, не культуры. Поведенческие паттерны. Один – упорядоченный, гармоничный, рациональный. Другой – хаотичный, противоречивый, непредсказуемый.

– И что же они хотят знать? – спросил кто-то из зала.

– Они хотят знать, кто мы на самом деле. Послание или шум. Идеал или реальность. И они ждут ответа.

– От кого? – Это был Оконкво, снова на ногах.

Анна посмотрела на него.

– От нас. От всех нас. Вот почему мы здесь.

Заседание закончилось без резолюции.

Слишком много разногласий. Слишком много вопросов. Создали рабочую группу – сто двадцать три страны хотели войти в её состав. Назначили следующую встречу – через неделю. Разошлись, унося с собой обиды и надежды.

Анна осталась.

Зал опустел постепенно. Сначала ушли журналисты, потом делегаты, потом технический персонал. К шести вечера она сидела одна – в том же кресле, в гостевой ложе, глядя на пустую трибуну.

Шаги за спиной. Она не обернулась.

– Доктор Сантьяго.

Оконкво. Его голос был другим – мягче, без ораторского напора.

– Делегат.

Он сел рядом – не спрашивая разрешения. Молчал минуту, глядя туда же, куда смотрела она.

– Я не хотел вас обидеть, – сказал он наконец. – Вашего отца. Я уверен, он делал то, что считал правильным.

– Он делал. – Анна кивнула. – И он был бы первым, кто признал ограничения. Он знал, что пластинка – несовершенна.

– Но всё равно создал её.

– Да. Потому что несовершенное послание лучше, чем никакого.

Оконкво хмыкнул – то ли согласился, то ли нет.

– Вы знаете, что самое ироничное? – спросил он. – Я вырос на историях о «Вояджере». В школе в Лагосе нам рассказывали: люди отправили письмо звёздам. Мы все – часть этого. Всё человечество. – Он покачал головой. – Я поверил. Только потом, в университете, я узнал, что «всё человечество» – это не совсем все.

– Мне жаль.

– Не надо. – Он повернулся к ней. – Это не ваша вина. И не вашего отца. Это… система. Структура, в которой одни голоса слышны, а другие – нет.

Анна молчала. Что она могла сказать? Что понимает? Она не понимала – не до конца. Она была дочерью человека, чей голос услышали. Чьё лицо теперь смотрело с экрана, присланного из-за пределов времени.

– Вы сказали – «зеркало», – произнесла она. – Что мы создали зеркало.

– Да.

– Вы правы. Но зеркало показывает того, кто смотрит. – Она помолчала. – Наблюдающие смотрят на нас. И видят… что-то. Не нас целиком. Искажённый образ. Но всё же – нас.

– И что вы предлагаете?

– Я? – Анна усмехнулась – горько, устало. – Я учёный. Я нашла сигнал. Что с ним делать – не мне решать.

– Но вы будете решать. – Оконкво смотрел на неё пристально. – Хотите вы того или нет. Вы – лицо этого открытия. Люди будут слушать вас.

– Тогда я скажу им слушать вас. И других. Всех, чьи голоса не попали на пластинку.

Он помолчал.

– Красивые слова.

– Я знаю. – Она опустила глаза. – Слова – это всё, что у меня есть.

Оконкво встал. Постоял секунду, глядя на пустой зал.

– Знаете, что я вижу здесь? – спросил он. – Сто девяносто три государства, каждое со своими интересами. Тысячи языков, которые они должны представлять. Миллиарды людей, которые никогда не войдут в этот зал.

Он повернулся к выходу.

– Наблюдающие спрашивают: один вид или два? Я бы ответил: тысячи. Миллионы. Каждый человек – отдельный вид. И мы пытаемся говорить одним голосом.

Шаги. Двери. Тишина.

Анна осталась одна.

Она просидела ещё час.

Зал был огромным и пустым. Кресла – ряд за рядом – уходили вверх амфитеатром. Трибуна внизу казалась маленькой, незначительной. Отсюда, из ложи, всё выглядело как декорация – театр, где разыгрывают пьесу о судьбах мира.

Но пьеса была настоящей. И ставки – настоящими.

Анна думала о Золотой пластинке. О том, как её создавали – в спешке, с ограниченным бюджетом, с благими намерениями и слепыми пятнами. Сто шестнадцать изображений. Девяносто минут музыки. Попытка сказать: «Вот кто мы. Вот что мы ценим. Вот наша история».

Но история была неполной. Конечно, неполной. Как любая история, рассказанная одним голосом.

И теперь – этот голос был единственным, который услышали.

Один вид или два?

Оконкво сказал бы – тысячи. Миллионы. Каждый человек – отдельный вид.

Наблюдающие не поняли бы. Их логика – бинарная. Один или два. Да или нет.

Но, может быть, в этом и был урок. Может быть, вопрос был не о том, что ответить, а о том, как отвечать. Не одним голосом. Не от имени «всего человечества», которое никто не представляет. А… как?

Анна не знала.

Она встала, чувствуя, как затекли ноги. Пошла к выходу – медленно, по ступенькам, мимо пустых кресел.

У двери остановилась. Обернулась.

Зал молчал. Ждал.

Кто будет говорить от нашего имени?

Вопрос повис в воздухе – без ответа.

Анна вышла.