Читать книгу Дети теней. Торт или ботинки - Группа авторов - Страница 13

Утро после Дня Оценки было серым. Лея стояла перед зеркалом в ванной.

Зеркало было старым, с черными пятнами амальгамы по краям. В нем отражалась девочка, которая привыкла исчезать.

Лея закатала рукав пижамы.

На левой руке, бледной, как бумага, белел шрам. Длинный, неровный. След от ножниц.

Память – это не библиотека. Это минное поле. Лея наступила на мину, и время отмоталось назад.

Шесть лет назад. Ей шесть.

В комнате пахло пылью и маминой усталостью. Эмилия спала. Она пришла со второй смены, не раздеваясь, рухнула на диван и провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений.

Лея сидела на полу.

У неё была кукла. Самая дешевая, с пластмассовыми волосами и нарисованными глазами. У куклы не было имени, только фабричный номер на затылке. Дорогих и модных кукол у нее не было. Она даже не знала об их существовании.

У девочек из Верхнего Города куклы носили серьги. Лея видела это в журнале, который кто-то выкинул. Золотые колечки в ушах. Это делало кукол важными. Любимыми.

Лея взяла мамины маникюрные ножницы. Острые, с загнутыми концами.

– Тебе будет красиво, – шепнула она кукле.

Она прижала острие к пластиковой мочке уха. Надавила. Пластик был твердым. Лея надавила сильнее, закусив губу от усердия.

Ножницы соскользнули.

Лезвие вошло в мягкую плоть руки, чуть выше запястья. Глубоко. До кости.

Боль пришла не сразу. Сначала был холод. Потом – горячая пульсация.

Кровь хлынула темным потоком, заливая куклу, ковер, колени.

Любой другой ребенок закричал бы. Заплакал. Позвал маму.

Лея открыла рот… и закрыла его.

Она посмотрела на маму. Эмилия спала, чуть приоткрыв рот. У неё дергалось веко. Ей нужен был этот сон. Если Лея закричит, мама проснется. Мама испугается. Мама будет плакать. У мамы будет истерика. Мама заболеет.

«Я не должна быть проблемой, – пронеслось в голове у шестилетней Леи. – Проблем и так много».

Она зажала рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая и липкая.

Лея встала. Тихо, на цыпочках, она вышла из комнаты.

Коридор коммуналки был длинным и темным. Из-за двери дяди Миши (алкоголика) слышался храп. Лея дошла до общей кухни.

Она подставила руку под кран. Ледяная вода смешалась с кровью, окрашивая раковину в розовый. Вода щипала, но Лея стояла неподвижно, глядя, как красные змейки уползают в слив.

Дверь скрипнула.

Вошла тетя Маша. Полная, добрая соседка с первого этажа. Она несла кастрюлю.

Тетя Маша увидела Лею. Увидела кровь. Увидела разрезанную руку, похожую на сырое мясо.

Кастрюля выпала из её рук. Грохот.

– Боже мой! – взвизгнула соседка. Она бросилась к Лее. – Ребенок! Ты… ты порезалась! Господи, сколько крови! Эмилия! Эмилия!!!

Лея дернулась.

– Тшш! – она прижала палец к губам свободной рукой. Её лицо было белым, как мел, но голос – ровным. – Не кричите, пожалуйста. Мама спит.

Тетя Маша застыла. Её глаза расширились. Она смотрела на Лею не с жалостью, а с ужасом.

– Тебе же больно… – прошептала женщина. – Почему ты не плачешь?

– Всё хорошо, – сказала Лея. Она улыбнулась. Это была первая версия её Маски. – Просто царапина. Не говорите маме. Она упадет в обморок.

Но тетя Маша уже тащила её к выходу, громко зовя Эмилию.

Мама выбежала в коридор. Увидев кровь, она побледнела так, что стала похожа на призрака. Её руки затряслись.

– Скорую! – кричала она, хватая телефон. – Надо зашивать! Врача!

В дверях появился папа. Виктор. Он собирался на работу. Он посмотрел на руку Леи, потом на часы.

– Эми, не истери, – бросил он, завязывая галстук. – Просто порез. Замотай бинтом и всё. Вечно ты раздуваешь драму из ерунды. Мне пора.

Он перешагнул через лужу крови на полу и ушел.

Лея смотрела ему вслед. Потом посмотрела на трясущуюся маму.

«Папа прав, – решила она. – Моя боль – это ерунда. Моя боль – это неудобство для других. Я должна быть тихой. Я виновата».

Еще раньше. Ей пять.

Они ругались. Снова.

Крики летали по кухне, как битая посуда. Мама плакала. Папа кричал, что он задыхается, что ему нужно пространство.

Лея сидела в своей комнате, зажав уши. Она знала способ.

Она задержала дыхание. Напряглась. Сильно зажмурилась, направляя давление в переносицу. Она научилась этому случайно, но теперь использовала как кнопку «Стоп».

В носу лопнул сосуд. Теплая струйка потекла по губе.

Лея вышла на кухню.

– У меня кровь, – сказала она.

Крики смолкли. Родители бросились к ней. Ссоры забыты. Тишина. Мир.

Кровь покупала покой. Боль была валютой, которой она платила за тишину в доме.

Полгода спустя.

Тот вечер Лея помнила не как картинку, а как запах. Запах папиного одеколона – резкого, «парадного». И запах маминого страха.

Эмилия гладила рубашку.

Её руки дрожали, но она разглаживала каждую складку с маниакальным усердием. Она знала, куда он идет. Он шел не на работу. Он шел к Ней. К той, другой.

Но Эмилия решила бороться. Она верила, что если она будет идеальной, если она будет услужливой, он останется.

– Я приготовила ужин, – сказала она, подавая ему рубашку. Голос был тонким, ломким. – Твое любимое жаркое. Если ты вернешься пораньше…

Виктор надел рубашку. Он не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало, поправляя воротник.

– Не жди, – бросил он.

Лея сидела на ковре. Ей было шесть. Она всё понимала. Дети понимают всё, даже когда взрослые думают, что они играют в кубики.

Она видела, как папа взял чемодан. Не портфель. Чемодан.

Страх – ледяной, огромный – заполнил комнату.

Лея вскочила. Она подбежала к нему и упала на колени. Она обхватила его ногу своими маленькими ручками.

– Папочка, – закричала она. – Не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я не буду болеть! Не уходи!

Виктор замер. Он посмотрел вниз.

На его лице не было жалости. На нем была брезгливость. Лея мяла его отглаженные брюки. Лея создавала сцену. Лея была… липкой.

Он наклонился и разжал её пальцы. Аккуратно, но с силой.

– Лея, прекрати, – сказал он холодно. – Не устраивай цирк.

Он отодвинул её, как стул, который мешает пройти.

Дверь хлопнула.

Тишина.

Лея осталась сидеть на полу. Она ждала, что мама поднимет её. Обнимет. Скажет, что всё будет хорошо.

Но Эмилия стояла у гладильной доски. Её спина была прямой, как палка.

Она не плакала. Слёзы кончились. В тот момент, когда дверь закрылась, та мягкая, любящая, старающаяся мама умерла.

Эмилия повернулась. Её лицо было маской. Холодной, гипсовой маской.

– Встань, – сказала она.

– Мама… – всхлипнула Лея.

– Встань с колен, – голос Эмилии был стальным. – Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей унижаться. Если кто-то хочет уйти – пусть уходит. Мы не просим. Мы не плачем.

Она выдернула шнур утюга из розетки.

– Иди умойся. У нас много дел.

В тот вечер Лея поняла: слезы не работают. Просьбы не работают. Любовь – это слабость, за которую наказывают одиночеством.

Лея моргнула. Отражение в зеркале вернулось.

Шрам на руке был старым, белым.

Она опустила рукав.

В коридоре послышались шаги мамы. Быстрые, деловые.

– Лея! Ты готова? Мы опаздываем!

Лея натянула на лицо привычное выражение – спокойное, немного отсутствующее.

Маска «Всё хорошо». Она приросла к коже так плотно, что Лея уже не знала, где заканчивается ложь и начинается она сама.

– Иду, мам, – крикнула она. Голос был ровным.

Она взяла рюкзак. Внутри, на дне, лежал осколок зеркала и сфера с чужим голосом.

Сегодня она пройдет Тест. Или исчезнет. Но она не будет плакать. И она точно не встанет на колени.

Никогда больше.