Читать книгу Избранное: Поэмы, рассказы, стихи - - Страница 3

Содержание «Песни о Сигурде» почерпнуто из древнегерманских народных преданий – поскольку они сохранились, главным образом, в древнескандинавских песнях Эдды и прозаических сагах той же древнескандинавской литературы (по племенному происхождению – древненорвежской, а по местонахождению литературных памятников, называемой иногда древнеисландской).

Не вдаваясь в подробности, укажу только вкратце на место, занимаемое в этой литературе циклом сказаний о величайшем и прекраснейшем из германских героев, носящем имя Зигфрида у южно-германских племен и Сигурда (Sigvårdhr) у северян.

Германские племена, вначале все обединенные сходными (быть может, даже одинаковыми) религиозными верованиями, разместились в эпоху переселений (II–V вв.) на большом пространстве. Южногерманские племена, – предки будущих саксонцев, баварцев, швейцарцев и проч. – оказались далеко от северных, потомками которых впоследствии стали норвежцы, шведы, датчане. С течением времени, в зависимости от местных условий, изменялись нравы и язык, изменялись и верованья: между северными и южными различие усиливалось и укреплялось. Древние народные предания, вначале тождественные или близко сходные на севере и на юге – все резче рознились друг от друга. С другой стороны, сношения между народами продолжали существовать; новые предания и верования продолжали переходить от одного народа к другому; южные попадали к северным племенам, и наоборот. На севере, где германские племена (скандинавская ветвь) оказались более обособленными, лучше предохраненными от иноземнаго воздействия, и позже подпали под влияние христианства – создания народного духа, народной поэзии сохранились дольше и в более чистом виде. Некоторые сказания, в своей первоначальной форме утратившиеся у южных племен – были сбережены северными певцами и дошли до настоящего времени в северных песнях. Так было и со сказанием о Зигфриде, победителе Фафнера и его судьбе. Возникло оно по-видимому у южных племен; но последние не сохранили его древнейших пересказов. На севере же эти древние пересказы имеются: в сагах, в прозаических рассказах Снорровой Эдды и в песнях старшей Эдды. Значительно позднее появления Эдды (создавшейся в IX–XI вв., записанной к концу ХII-го в.) в южногерманской литературе появилось произведение, тоже включавшее в свое содержание повесть о Зигфриде: это «Песнь о Нибелунгах». Это произведение – не чисто народная, а литературная переработка старого сказания на новый, средневековый лад, с обстановкой христианского средневековья, во многом не согласующейся с содержанием, создавшимся на несколько веков ранее. Содержание принадлежит эпохе переселения, языческой древности германского мира; «Песнь о Нибелунгах» сохраняет некоторые языческие элементы – воззрения, поверия, обычаи – но примешивает к ним совершенно иные черты: средневековое рыцарство, христианский культ и т. д. Многие эпизоды старой повести выпущены, другие искажены всецело или отчасти. К древним сказаниям о Зигфриде, Победителе дракона, о проклятом кладе – примешаны события средневековой хроники одного из франкских королевских дворов.

Я только вскользь упоминаю здесь об этом произведении, в виду несомненной связи его, по происхождению, с древним сказанием о Зигфриде-Сигурде; к нему не имеет никакого отношения задуманное и выполненное мною по мере сил объединение в одну поэму всего цикла разрозненных сказаний о Сигурде. Разрозненными они оказываются и в древнескандинавской литературе: и песни, и саги дошли до нас в неполном виде. В древний сборник, которому присвоено название Старшей Эдды входят в настоящее время не все имевшиеся в древности песни о Сигурде. Определенно доказан тот факт, что и из вошедших в сборник утратилось очень многое. Те песни, которые имеются у нас, не представляют собой последовательно развивающейся эпопеи. Они возникли в разное время, созданы и записаны различными авторами, иногда в связи друг с другом, иногда независимо одна от другой, порою дополняя одна другую, порою же передавая различные, взаимно исключающие друг друга варианты сказания; они переполнены пропусками, искажениями текста, прозаическими дополнениями позднейших пересказчиков[8]. Пропуски отчасти восполняются тем, что можно почерпнуть из саг: главным образом из Саги о Волсунгах.

Мною не имелось в виду восстановить в своей поэме подлинную форму древнего сказания. «Песнь о Сигурде» – самостоятельное произведение, в котором я поступаю с древними сказаниями так же, как это зачастую делали древние рапсоды и пересказчики: соединяю в одно различные песни, по своему комбинирую их, замещаю пробелы дополнениями, заимствованными из других источников, выбираю те или другие из несовместимых вариантов сказания, иногда соединяю в одно две версии, и т. д. Местами я очень близко следую Эдде, приводя без изменения длинные ряды строф подряд: так, разговор Сигурда с Фафниром (почти сплошь), предсказания птиц, ряд бесед Сигурда с Регинном, первые слова, которыми обмениваются Брингильда и Сигурд, предсмертное прорицание Брингильды – представляют собой очень точный, нередко подстрочный перевод соответствующих отрывков Эдды[9]: целая песнь «Helreidh Brynhildar» включена мною почти без всяких изменений, в главу: «О странствии Брингильды в мир умерших». В других случаях напротив, мне приходилось пополнять и разрабатывать текст Эдды, восполняя пропуски и вводя в текст то, что в Эдде оказывалось в виде прозаических вставок пересказчиков. Материал, которым я пользуюсь, вообще гораздо шире цикла песен о Сигурде, но строго ограничивается пределами известного идейного круга: мифологического и героического мира древнегерманского духа, поскольку он отразился в Эдде и эддической литературе. Почти все, что взято мною не из цикла относящегося к Сигурду – почерпнуто из других эддических песен или саг. Мотив появления Норн у колыбели новорожденного героя – заимствован из цикла песен о Гельги; ряд наставлений Одина – из песни «Нåvаmål», в той части ее, которая считается собранием изречений Одина; мифические сведения о Валгалле, о подземном царстве, о богах и исполинах – почерпнуты из Снорровой Эдды; и т. д. В тех немногих моментах поэмы, которые принадлежат исключительно и всецело мне (как напр., весь диалог Брингильды с Гэль и пробуждение Сигурда) – мною постоянно имелось в виду не допускать ничего, что не находилось бы в строгом соответствии с содержанием и духом Эдды; насколько я могу судить об этом после многолетнего тщательного изучения Эдды по подлинному древнескандинавскому тексту и ознакомления с научными разборами этого памятника. Результатами моего многолетнего труда являются: с одной стороны – мой перевод песен Эдды, впервые появляющейся полностью на русском языке, с другой – оригинальная «Песнь о Сигурде». Последняя, как видно уже из предыдущего, во многом близка Эдде; в ней мне хотелось достичь между прочим, полного слияния вошедших туда отрывков Эдды с моим самостоятельным эпическим построением. Предоставляю знатокам древнескандинавского эпоса судить о том, насколько успешно выполнена эта задача. С внешней стороны, я строго придерживаюсь всех эпических особенностей Эдды, из которых наиболее характерными являются: 1) деление на строфы (всегда замкнутые, обособленные, так что предложение никогда не переходит из одной строфы в другую, редко даже из одной строки в другую), 2) преобладание диалога над эпическим повествованием, причем драматические реплики распределяются обыкновенно по строфам, лишь изредка распространяясь на ряд строф, и по большей части слагаются в виде вопросов и ответов между двумя действующими лицами; и, наконец, характерный древнегерманский стих, построенный главным образом на аллитерации в соединении с определенным чередованием ударений. На аллитерации приходится здесь остановиться подробнее в виду малого знакомства с ней русских читателей; (хотя примеры ее имеются в старой русской поэзии и – в виде случайного элемента – также в новейшей русской литературе. Аллитерация в древнегерманском стихе состоит в созвучии согласных на начальном слоге (Anlaut), являющемся в германских наречиях всегда ударенным слогом. Конечно, в последней особенности и заключается, собственно, значение аллитерации, неразрывно связанной с ритмом стиха; всякая стихотворная форма рассчитана, прежде всего, на слуховые впечатления (в частности, это нужно сказать о древнегерманском стихе, так как сложенные им песни пелись и пересказывались задолго до того, как стали записываться и читаться); для слуха имеет значение не распределение слов в стихе, но распределение ударений[10] (также долгих и кратких слогов, если таковые имеются в данном языке). В языке, допускающим разнобразные ударения, подобно русскому (или современному немецкому) естественно поэтому строить аллитерацию на созвучии ударенных слогов – независимо от места данного слога в слове. Звучность и отчетливость стиха от этого нисколько не страдает. В таком именно виде я применяю аллитерацию как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде».

Трудности этой задачи – систематического применения аллитерации в русском стихе – таковы, что мне далеко не везде удалось в равной мере справиться с ними. Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько несовершенны многие из моих аллитерационных стихов; местами (в особенности, в тех строфах, где мне хотелось возможно ближе придерживаться слов Эдды) мне приходилось прямо жертвовать тонической аллитерацией в каждой строке, довольствуясь ассонансом и общей созвучностью слов для некоторых строк. Сознательно подчеркиваю это обстоятельство, в виду естественно могущего возникнуть вопроса: нужно ли было, при таких условиях, вообще придерживаться аллитерации? Стоило ли труда добиваться сохранения этой особенности, раз автор сам признает, что оказался не в силах применить ее в совершенстве, без отступлений? Тем более, что до сих пор еще приходится зачастую слышать утверждение, будто «современный русский язык не приспособлен к аллитерации», якобы даже «русское ухо» не может ее воспринять.

В ответ на это я повторю то, что мне пришлось уже раз высказать в предисловии к моему переводу Эдды.

Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего. Что до «русского уха» и его способности к восприятию аллитерации – то я, конечно, не предполагаю, что каждый русский читатель сразу, без навыка, уловит гармонию всякой аллитерации, даже слабой (с созвучием немногих и не находящихся рядом слогов).

Но я утверждаю, что решительно всякий должен заметить аллитерацию, напр., в следующей строке:

Кровного бранного братства обряд.

Подобные сочетания с усиленной аллитерацией я стремлюсь вводить возможно чаще, как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде». Несколько примеров:

На «с»:

«Сигурд веселый, Сигмунда сын».

на «д»:

«С детства недаром так дерзок твой дух».

на «м»:

«Смерти не минет отмеченный муж».

на «б».

«Бой мне забавой любимою был»…

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, насколько достижима в русском языке аллитерация, заметная для самого неподготовленного слуха.

Менее заметны перекрестные аллитерационного созвучия, напр., (на «б» и «в»).

Там быстрые воды свой бег прерывали.

И еще менее привлекают внимание созвучия с бедной аллитерацией, где согласуются все два слова, отдаленные друг от друга, напр.:

«Всем сердцем я чуял, что Сигурд невинен».

Конечно, неподготовленный читатель не сможет отдать себе отчет в подмеченной особенности и назвать ее «аллитерацией»; но ведь это совершенно не важно. Важно, чтобы сама звуковая особенность была замечена; а это всегда имеет место при подобных случаях – сильной и повторной аллитерации. При чтении же целого произведения, написанного аллитерационным стихом – у читателя очень быстро является привычка улавливать это созвучие согласных – даже там, где оно выражается гораздо менее резко, чем в приведенном примере. Совершенно несомненно, что русскому уху нисколько не чуждо благозвучие таких аллитерационных сочетаний, как «вольные воды», «темные тени», «буйная буря» и т. д.

Признав, что аллитерация в русском стихе возможна и заметна, остается ответить на основной вопрос, с которым мне неоднократно приходилось сталкиваться: на что нужна эта русская аллитерация? Можно ответить, что введение аллитерации оправдывается эстетическим мотивом, т. е. ея красотою. Но по моему глубокому убеждению, вопрос о красоте аллитерации всегда будет решаться чисто субъективно. Для меня лично не подлежит сомнению высокая красота аллитерационного стиха (на любом из языков, в каких только мне случалось встречать его) – красота в некоторых случаях более строгая и более утонченная, нежели красота рифмованных стихов. Вероятно, найдутся и приверженцы противоположного мнения – как находятся же ненавистники рифм, серьезно предпочитающие нерифмованный стих всякому иному. Но по отношению к таким произведениям, как перевод или свободная обработка древнегерманского эпоса, какой является «Песнь о Сигурде» – вопрос о красоте аллитерационного стиха не имеет решающего значения, и вот почему. Если о красоте аллитерации можно спорить, то никакие споры немыслимы по отношению к ее глубокому своеобразию. Это своеобразие так сильно, оно налагает такой ярко-оригинальный отпечаток на все древнегерманское стихосложение, что устранить аллитерацию значило бы лишить его характернейшего основного элемента[11]. Поэтому автор, желающий приблизить свое произведение к древнегерманским образцам, обязан, по мере возможности, держаться аллитерационного стиха. Не беда если между читателями возникнут разногласия относительно большей или меньшей красоты этого стиха – во всяком случае, все читатели почувствуют его оригинальность, своеобразный звуковой «лад» органически присущей его древнегерманскому источнику.

Мне хотелось дать – впервые на русском языке – наряду с переводом подлинной Эдды, самостоятельное произведение, которое по возможности приближалось бы к Эдде не только по содержанию, по миросозерцанию, по настроению, но и по форме, по стиху, по ритму, по всей манере изложения. Помимо деления на строфы и диалогической формы я соблюдаю и столь характерную для Эдды замкнутость строф и строк: почти всегда фраза заканчивается в одной строке, каждое предложение точно отчеканено, нигде нет длинных периодов или переплетения придаточных предложений столь любимого латинским и итальянским эпосом. Мне хотелось также сохранить и язык Эдды, этот своеобразный, изумительный по соединению силы и сжатости язык – опять таки специальная особенность древнегерманскаго эпоса, не имеющая подобий ни в какой другой поэзии. Словно эти песни слагались среди битвы, когда нет времени на пространные беседы, когда каждое слово дорого и говорится только то, что должно быть сказано. Никаких длиннот, никаких замедляющих риторических отношений: сильная, краткая, определенная речь. Эта поразительная сжатость эддического языка – одна из главных трудностей, представляющихся переводчику или подражателю Эдды[12], и я нисколько не заблуждаюсь относительно того, насколько редко мне удалось вполне преодолеть ее. В этом эпосе все описания сокращены до минимума – на первом плане действие, переживания и события; нет в мире эпоса, который настолько приближался бы к драме, как именно песни Эдды. Только в двух случаях эддические поэты допускали более широкое развитие повествования, не скупились на яркие эпические краски: когда дело касалось боя или моря. Битва и море – охватывали всю жизнь древних викингов той поры, когда слагались песни Эдды: битва была главным и высшим делом жизни, море заслоняло всю остальную природу для этих питомцев бурных вод и бурного воинственного существования. Об этом существовании я ниже скажу еще несколько слов. Здесь я указываю лишь внешнюю особенность Эдды, которую я посильно воспроизвожу и в «Песни о Сигурде». Морю и битве и посвящены в моей поэме наиболее длинные отступления от хода повествования (в V-й и VII-й гл.). Подражанием Эдде обусловлена и та крайняя простота языка, которой отмечена моя поэма. В нее сознательно не допущено ничего, что выходило бы за границы круга представлений и выражений эддической поэзии. Нет ни одной строки, ни одного слова, к которому мною не применено было бы мерило: могло ли такое выражение встретиться в песнях Эдды? И при малейшем сомнении, спорное выражение или оборот исключались – какими бы подкупающими они ни казались с художественной стороны. Непосредственно из Эдды почерпнуты все сколько-нибудь смелые метафоры, в частности, такие эпитеты как «роса сражений» – кровь, «водяной конь» – корабль и т. д. Само собой разумеется, что я стараюсь придерживаться в своей поэме по возможности чистого русского языка, допуская местами архаизмы, но тщательно избегая всяких явно заимствованных слов как-то «иллюзия», «фантазия», «герой», «грация», «луна» и т. д. Как бы ни «обрусели» подобные слова, они непригодны в эпическом произведении, выдержанном в простом и старинном стиле. Допустимы в данном случае лишь скандинавские заимствования – взятые из того же источника, откуда почерпнуто содержание поэмы; и то лишь в тех словах, которые характерны и непереводимы, как напр., «руны», «валькирии» и т. п. Чтобы покончить с вопросом о форме «Песни о Сигурде», замечу, что я следую эддическим образцам и в употреблении рифм: допускаю их лишь очень редко и в виде привходящего элемента – как то встречается местами и в Эдде[13]. Постоянная комбинация рифм и аллитерации – в том виде, как ее применил напр., Ф. Дан в своей «Lied der Walküre» – была бы, по всей вероятности, красивее с обыкновенной точки зрения, и технически не слишком затруднила бы меня; но она сразу лишила бы поэму ее общности с своеобразным складом Эдды, достигаемой применением – почти сплошь – только аллитерационного стиха. Само собой разумеется, что эддическим образцам я следую и в выборе ритма. В Эдде ритм иногда меняется в течение одной и той же песни; но всегда преобладают определенные комбинации ударений (чаще всего близкие к дактилю и амфибрахию), которые я и стараюсь воспроизвести в русском стихе.

В общем – повторяю еще раз – целью моей (поскольку вообще можно говорить о «цели» художественного произведения, которое в конце концов возникает всегда как нечто самодовлеющее было создание законченной и цельной передачи древнего сказания в форме, наиболее сродной самому содержанию: в форме эддической песни. Несколько лет тому назад авторитетный знаток германской филологии, проф. Ф.А. Браун, в своем – едва ли не слишком лестном для меня – отзыве (в «Вестнике Европы») о моей поэме в прозе «На Севере» высказался следующим образом: «…это подлинная по содержанию и настроению древняя сага, задуманная как бы современником событий…» Если бы аналогичное впечатление – подлинной древней песни – получилось от моей «Песни о Сигурде», моя главная цель была бы достигнута.

Мир Эдды почти что вовсе незнаком русскому читателю; между тем это мир, с которым стоило бы познакомиться – и не с культурно-исторической, а с чисто художественной стороны[14]. Стоило бы, может быть, в большей степени, нежели изучать те зачастую сомнительные продукты современной скандинавской литературы, на которые за последнее время начинает распространяться «мода» у русского читателя. В древнескандинавской поэзии – бесконечное богатство художественных красот, красот вечно-человеческих, имеющих непреходящую мировую ценность. Говорю это не рrо domo sua: все, знающие Эдду, согласятся со мной. Это огромный и неисчерпаемо богатый мир.

Здесь кстати нельзя не упомянуть об одном недоразумении, в высшей степени распространенном среди читающей публики. Мир германских преданий – в особенности северных – многим представляется областью туманного мистицизма, бесплотных фантазий, сложной и запутанной символики. Такой взгляд глубоко ошибочен по отношению к древнейшим германским сагам и к песням Эдды. Тем и другим вовсе не присущи мистицизм и туманность, появляющиеся в северной поэзии гораздо позднее – в творениях средневековых скальдов, – в особенности же процветавшие в легендах и верованиях кельтов; а не у тех германских племен, которые дали нам Эдду.

Эдда – создание боевой эпохи, бурной и деятельной; не созерцательной и фантазирующей. Мотивы ее песен возникали в эпоху переселения народов, великих войн и культурных кризисов; самые песни слагались в век викингов – и в них отразилась буйная, яркая, мощная, боевая жизнь.

Это мир реальной жизни, подчас грубой, но могучей человечности, здоровой силы и необузданных страстей, мир деятельной воли и мужества.

Удары боевых мечей о крепкие брони, гордый бег корабля к чужим берегам за добычей и славой, шипение пенного меда в тяжелых заздравных рогах, скрип зерна под каменным ручным жерновом – вот образы и обстановка этих сказаний: битвы, походы, тяжелый труд, опасные охоты, шумные пиры… Все сильно и ярко, все дышит жизнью.

Боевые раны до костей, праздничные здравицы допьяна; струны, лопающиеся под рукой вспылившего певца, кольчуга, разрывающаяся от порывистого дыхания разгневанного витязя… Громкий голосистый хохот вместо мистической улыбки средневекового видения; яркий свет и вольный воздух вместо трепетного сумрака средневекового храма. Бесстрашное, презирающее смерть мужество, суровая доблесть и бодрая жизнерадостность; миросозерцание в высшей степени положительное и деятельное; и, как идеал посмертного блаженства – не туманные чертоги расплывчатого созерцательного рая, а крытая золотыми щитами Валгалла, где властитель богов наделяет своих избранников добрым оружием и ежедневно водит их в битву, чтобы после жаркого боя вернуться в светлый чертог для веселого пира, для песен и мудрых бесед…

Нельзя не признать, что такая обстановка была бы неподходящей рамой для бесплотных мистических вдохновений. Конечно, элемент отвлеченной сознательности существует и в этом мире: в загадочных прорицаниях древних ведуний, в вещей мудрости Норн и Одина.

Глубина и сложность не чужды этой мудрости, в особенности там, где дело касается вечных мировых тайн, происхождения и участи миров. Но в этих глубоких и сложных созданиях германского духа – на первом плане не мистическия фантазии, а твердая, последовательная, логичная мысль, ищущая истины. И отвлеченная мировая философия уравновешивается богатым запасом практической мудрости – ясной, трезвой, мотивированной. Даже в религиозной области мистицизм почти совершенно чужд древнегерманскому язычеству: культ и обрядность просты, доступны каждому; не существует класса жрецов, хранящих тайну божественного откровения. Всякий полноправный член народной общины сам приносит жертвы богам и совершает обряды. Разумеется, в обрядах есть символика, в верованиях есть элементы таинственного; но то и другое не на первом плане, общий тон мировоззрения остается реальным и простым. Волшебное и сверхъестественное фигурирует в германских преданиях в той же мере, в какой мы видим его в древних преданиях всех племен. Символическая подкладка некоторых саг – хотя бы о том же заклятом кладе и роковом кольце Андваранаут отличается, по большей части, строгой простотой, очень далекой от той фантастической запутанности, какая характеризует, например, легенды древнего Востока.

Утверждения вроде того, что «Нам, русским, не свойственна эта германская символика» – могут исходить лишь от лиц, совершенно незнакомых не только с германскими, но и с русскими народными сказаниями. Представлению о Кольце, заключающем в себе власть над всем богатством мира – нисколько не уступают в «символичности» многие образы русских былин; хотя бы та малая торбочка Микулы Селяниновича, в которой заключена «вся тяга земная»…

Но в особенности следует помнить, что символическое значение какого-нибудь образа или сказания – нисколько не мешает им быть яркими и жизненными.

Образы Эдды и близких к ней саг – это живые фигуры, существа из плоти и крови; отнюдь не безличные аллегории какой-нибудь средневековой мистерии. Все «действующие лица» древнего языческого эпоса отличаются яркой определенностью. Это типы, характеры с отчетливо выраженной индивидуальностью.

Какой богатый материал дает Эдда для ознакомления с религиозным миром древнегерманского севера, с бытом, нравами и всем культурным строем данной эпохи – об этом нечего и говорить.

Для современной русской публики, интерес к Эдде должен быть повышен, между прочим, тем, что именно из этого древнескандинавского эпоса почерпнуты основные элементы того гениального музыкально-драматического произведения, которое за последние годы так глубоко завладело художественной модой северной столицы: я говорю о трилогии Вагнера «Кольцо Нибелунга». Этому произведению Эдда дала его образы, дала значительную часть не только внешней фабулы, но и глубокой религиозно-философской подкладки. Я не могу здесь останавливаться на разборе соотношения между Вагнером и его древним эпическим источником[15], но считаю необходимым подчеркнуть, что если гений композитора-поэта и овладел с изумительным совершенством избранным материалом – то и материал в данном случае был вполне на высоте создаваемого произведения. Это богатая, обладающая мировым значением идейная сокровищница, из которой черпали подобно Вагнеру многие поэты – не говоря уж о художниках – и Геббель, и Эленшлегер, и Дан, и Корнелиус, и множество других… и еще можно черпать без конца[16].

Мне следует упомянуть здесь, кстати, о том вполне сознаваемом мной влиянии, которое оказало «Кольцо Нибелунга» Вагнера на мою «Песнь о Сигурде». При общности сюжета, при общности источников – т. е. саг и песен Эдды – вряд ли какой-либо автор может надеяться избежать подобного влияния со стороны такого грандиозного произведения, как «Кольцо Нибелунга». И я предпочитаю прямо указать на два момента в моей поэме, определенно навеянных Вагнером, несмотря на их понятную близость к Эдде. Это, во-первых, начало главы О том, как Сигурд сковал себе меч, – непосредственно вдохновленное песнями Зигфрида за ковкой меча во втором дне вагнеровской трилогии; во-вторых, песнь валькирии в VII-й главе, вложенная мной в уста Брингильде и навеянная знаменитым вагнеровским полетом валкирий, самый ритм которого почти в точности сохранен мною. Эта песнь первоначально являлась самостоятельным произведением, посвященным в рукописи гениальной артистке Фелии Литвин, единственной в своем роде воплотительнице величавых эпических образов Вагнера, и в частности идеальной во всех отношениях исполнительнице Брингильды. Да простят мне это упоминание, ненужное в настоящем предисловии, но вызванное неодолимым желанием лишний раз вспомнить о великой сценической художнице, которой, в смысле живого понимания не только образов Вагнера, но и вообще германского героического эпоса – обязаны многим и русская публика, и автор этой книги…

Те могучие прекрасные образы, которые встают во всей своей первозданной силе перед читателем Эдды, послужили прототипами эпических «лиц» моей поэмы. Меня вдохновляла великая вечно-юная мощь древних германских сказаний, многие годы любимых и изучаемых мною. На почве этого труда выросла моя «Песнь о Сигурде» – и да поможет мне Один, покровитель скальдов, дать почувствовать в ней, хотя бы немногим, красоту того мира, который был ее духовной отчизной.

С. Свириденко.