Читать книгу Ледяная Вира - - Страница 2

В горнице пахло опарой, сушеным зверобоем и, совсем немного, скисшим молоком. Тяжелый, сытный дух дома, в котором всегда есть еда, но никогда нет лишнего богатства.

Милава с силой выжала мокрую тряпку в глиняную миску. Вода окрасилась в розовый цвет.

– Ай! – дёрнулся Свенельд, когда она приложила ткань к его скуле.

– Не дергайся, герой, – беззлобно, но твердо осадила его девушка. – Когда кулаки об чужие шлемы чесал, больно не было? А теперь, гляди-ка, нежный какой стал.

Свенельд сидел на лавке, обнаженный по пояс. Его грудь тяжело вздымалась, ребра уже начали расцветать фиолетовыми и желтыми пятнами. Но больше всего досталось лицу: левый глаз заплыл так, что едва открывался, а губа была разбита в мясо.

– Это был не шлем, – пробурчал он, сплевывая в сторону (Милава только закатила глаза, подставляя под плевок ведро с помоями). – Это Хвит. У него перчатки с клепками.

– Хвит? Начальник стражи? – Милава покачала головой, снова смачивая тряпку в отваре ромашки и коры дуба. – Свен, ты совсем дурной? Он же быка кулаком глушит. Зачем ты к нему полез?

– Он сказал, что у меня меч только для того, чтобы в зубах ковыряться.

– И ты решил доказать обратное, подставив ему челюсть? – она надавила на синяк, проверяя, цела ли кость.

– С-с-сука… больно же!

– Терпи. Кость цела. Но красавцем тебе неделю не быть. Как теперь торговать пойдешь? Немцы приедут, подумают, у нас тут чума или война.

Свенельд откинул голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Он прикрыл здоровый глаз.

– Плевать на немцев. Я ему все-таки врезал. В корпус. Он аж крякнул.

Милава смотрела на него сверху вниз. Смотрела на широкие плечи, на золотистый пушок на груди, на капельки пота, стекающие по шее. Пальцы у нее задрожали. Ей хотелось не вытирать кровь, а провести ладонью по этим мышцам, прижаться щекой к горячей, побитой груди.

Она знала каждую родинку на его спине. Знала, как он пахнет – снегом и железом, даже если мылся давно. Знала, что он дурак. Но это был её дурак. Любимый дурак.

– Крякнул он, – вздохнула она, отгоняя наваждение и возвращаясь к работе лекаря. – От смеха он крякнул, Свен.

– Ты ничего не понимаешь, – буркнул он, но сопротивляться перестал.

Милава взяла с полки горшочек с гусиным жиром, смешанным с живицей. Зачерпнула пальцами мазь.

– Конечно, куда уж мне. Я только булки печь умею да идиотам кровь останавливать.

Она начала втирать мазь в его ребра. Движения были сильными, уверенными. Свенельд зашипел сквозь зубы, но под её руками расслабился.

– Мягко, – вдруг сказал он. – Руки у тебя… горячие.

У Милавы перехватило дыхание. Он смотрел на нее своим единственным здоровым глазом.

– Правда? – тихо спросила она, замедляя движение руки, которая теперь почти гладила его бок.

– Ага. Тебе бы массаж делать лошадям после скачек, цены бы не было.

Она резко надавила на больное место.

– Ау! За что?!

– За сравнение, остолоп.

Милава вытерла руки о передник и отошла к печи. Ей нужно было отвернуться, чтобы он не увидел её покрасневшее лицо. Сравнил с конюхом. Снова.

Она открыла заслонку, и комнату наполнил жар. Достала деревянной лопатой горячий, румяный пирог с капустой и рыбой. Разломила его руками – пар ударил в потолок.

– На вот, поешь. Матери скажешь, что упал с лестницы в амбаре. Она не поверит, но хоть вид сделает.

Свенельд схватил кусок, перекидывая его из руки в руку.

– Угу. Горячо. Спасибо, Мил. Ты лучшая. Если б ты была парнем, я б тебя с собой в дружину взял.

Он жадно вгрызся в тесто. Жир потек по подбородку, смешиваясь с сукровицей на губе. Он ел так, будто не видел еды три дня. Грубо, жадно, по-мужски.

– Если б я была парнем, – пробормотала Милава себе под нос, наливая ему молока, – я б тебе морду набила раньше Хвита. Чтоб дома сидел.

В дверь стукнули, и она отворилась, впуская холодный воздух и крупную женщину в платке. Ждана, мать Милавы, вошла, неся корзину с бельем. Она окинула взглядом сцену: полуголый, побитый купеческий сынок жует пирог, а её дочь смотрит на него, как собака на мясную лавку.

– Здрасте, теть Ждана! – прошамкал Свенельд с набитым ртом.

– И тебе не сдохнуть, Свенельд, – сухо ответила женщина, ставя корзину на лавку. – Опять нашу мазь переводишь? Отец знает, что ты тут околачиваешься?

– Не. Он занят.

– Вот и ты бы занялся делом. Штаны надень. Срам-то какой. Девка в доме незамужняя, а он телесами светит.

Свенельд поспешно натянул рубаху. Поморщился от боли, когда ткань коснулась ссадин.

– Спасибо за пирог. Я пойду. Завтра на охоту, надо выспаться.

Он встал, хлопнул Милаву по плечу (как по-свойски, как брата!):

– Бывай. Еще раз спасибо, что залатала.

Дверь хлопнула. Шаги Свенельда затихли во дворе.

Милава стояла, глядя на пустую миску с крошками и грязную воду в тазу. Плечи её опустились.

Ждана подошла к столу, взяла тряпку и с остервенением начала вытирать и без того чистую столешницу.

– Ты ему еще ноги помой, – сказала мать, не глядя на дочь. – И воду эту выпей.

– Мама…

– Что "мама"? – Ждана швырнула тряпку. Она повернулась к дочери, и лицо её было злым, но глаза – грустными. – Я слепая, что ли? Думаешь, я не вижу, как ты течешь, стоит ему на порог ступить?

– Ничего я не теку! Мы друзья. С детства.

– Друзья, – передразнила Ждана. – Он купеческий сын, Милава! У его отца сундуки железом окованы, чтоб золото не выперло. А у нас? Мука да травы. Ты ему кто? Удобная девка. Портки зашить, рану обмыть, пузо набить.

– Он хороший! Он просто… еще не видит.

– Да все он видит! – рявкнула мать. – Мужики, они как коты. Если миска полная стоит и никто не гонит – они жрут и мурлычут. Но спать они идут туда, где перина мягче.

Ждана подошла к дочери и взяла её за подбородок, заглядывая в глаза.

– Слушай меня, дура. Он ястреб. Он в небо смотрит. А ты синица. Ты тут, на земле. Он полетает-полетает, крылья обломает или себе шею свернет. А если вернется с золотом – женится на такой же купеческой дочке, в шелках и жемчугах. А тебя в любовницы позовет. Постель греть, пока жена рожает. Ты этого хочешь? Быть подстилкой для "друга"?

Милава вырвалась из хватки матери. Глаза наполнились слезами.

– Он не такой! Он о подвигах мечтает!

– О подвигах… – Ждана устало села на лавку. – Все они о подвигах мечтают, пока стрела в кишках не провернется. Ты лучше о себе подумай. Кузнец Ерофей на тебя заглядывается. Дом свой, руки золотые.

– Он старый! Ему тридцать! И от него потом воняет! – крикнула Милава.

– Зато своим потом воняет, трудовым. И тебя он за королеву держать будет. А этот… – Ждана кивнула на дверь. – Этот тебя сожрет и косточки выплюнет. Не смотри на него. Не наливай ему молока. Пусть идет своей дорогой.

Милава не ответила. Она схватила ведро с грязной кровавой водой и выбежала на улицу.

На заднем дворе она выплеснула воду в лопухи. Холодный ветер ударил в лицо.

– Не отдам, – прошептала она в темноту. – Пусть ястреб. Я научусь летать. Или крылья ему подрежу, чтоб не улетел. Но он мой.

Она коснулась своего плеча там, где минуту назад лежала его рука. Тепло все еще было там. И это тепло было для неё дороже всего золота в амбарах его отца.