Читать книгу Ледяная Вира - - Страница 8

Лес вокруг избушки волхва Яромира стоял густой, темный и неприветливый. Сюда не ходили по грибы. Местные бабы пугали этим местом детей, мол, зайдешь за Кривой ручей – тебя леший в мох закатает. Свенельд не боялся лешего, но запах, висевший вокруг жилья дяди, заставлял его каждый раз жалеть, что у него есть нос.

Изба стояла на вбитых в болотистую почву сваях, почерневших от влаги и времени. Под полом гнила прошлогодняя листва, и в этой куче копошилось что-то живое и многоногое.

Свенельд с размаху бросил мешок с мукой на крыльцо. Доски жалобно скрипнули.

– Эй! – крикнул он, колотя кулаком в дверь, оббитую шкурой кабана (шерсть на ней давно вылезла, осталась только жесткая щетина). – Дядя! Открывай! Я тебе еду принес, старый ты сыч!

За дверью послышалось шарканье, звон упавшей жестянки и отборная брань, от которой покраснели бы даже портовые грузчики.

Дверь приотворилась со скрипом, похожим на стон умирающего. В щель высунулась всклокоченная голова Яромира. Седая борода торчала клочьями, в ней застряли сухие веточки вереска. Один глаз у волхва был нормальным, серым и острым, а второй слегка косил, придавая ему вид безумный и опасный.

– Чего орешь? – прохрипел Яромир, щурясь от дневного света. – Весь лес перепугал. У меня от твоего крика отвар убежал.

– У тебя отвар убежал, потому что ты спишь у очага, дядя, – Свенельд пихнул дверь плечом, заходя внутрь. – На, держи. Отец муки прислал. Сказал, белая, пшеничная. Хлеба испечешь, если не забыл, как это делается.

– Не учи деда кашлять, – буркнул Яромир, затаскивая мешок внутрь. – И батю своего поблагодари. Хотя он, небось, это не от щедрости, а чтобы совесть очистить. Купеческая душа – она как дырявый карман: вроде и кладет что-то, а все мимо.

Внутри пахло так, будто здесь одновременно сушили аптеку и варили мертвеца. Пучки трав, свисающие с потолка, цепляли Свенельда за макушку. На полках стояли глиняные горшки, завязанные тряпицами, а в углу, на деревянном столе, лежала распятая на гвоздях тушка ласки, уже начавшая подсыхать.

– Гадость какая, – Свенельд сморщил нос, кивнув на ласку. – Зачем тебе эта падаль?

– Не падаль, а наука, – наставительно поднял палец Яромир. – Я сухожилия смотрю. Хочу понять, как они к кости крепятся. Тебе, дураку, полезно знать. Если врага резать будешь, надо знать, куда нож совать, чтобы рука отсохола, а не просто кровь пошла.

Яромир пнул ногой табурет.

– Садись. Отвар будешь? Из чаги и болотного мирта.

– Нет, спасибо. Я после твоего отвара в прошлый раз три дня дристал дальше, чем видел.

– Это потому что у тебя нутро гнилое было. Жрешь небось жирное, пьешь пиво дрянное. Вот организм и чистился. Чистка – это благо.

Волхв подошел к столу, смахнул кучу сухих жуков в миску и подвинул к Свенельду ступку с пестиком.

– Раз пришел, отрабатывай муку. Толки.

– Что это? – Свенельд заглянул в ступку. Там лежали сухие, скрюченные корни, похожие на пальцы мертвеца.

– Аконит. Борец-трава. Толки в пыль. Только не нюхай, а то сердце встанет, и буду я тебя тут закапывать, а Ратибор мне голову отрубит.

Свенельд вздохнул, взял тяжелый каменный пестик и начал работу. Тум. Тум. Тум. Монотонный звук успокаивал.

– Скучно тут у тебя, дядя, – сказал Свенельд спустя минуту. – В городе немцы приехали. Девки платья надели нарядные, ходят, хвостами крутят.

– Девки… – фыркнул Яромир, помешивая варево в котле над очагом. – Девка – она как этот вот корень. С виду красивая, цветочки синенькие. А копнешь поглубже – яд. Или дурман. Вчера лесник приходил, Вакула. Знаешь его?

– Это у которого ухо отморожено?

– Он. Притащился, воет, за член держится. Подцепил от какой-то вдовы французскую хворь, или нашу, болотную, кто их разберет. Все там распухло, красное, гноем течет. Тьфу.

Свенельд скривился.

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? Я ем, между прочим.

– Ты муху дохлую сглотнул, пока рот разевал, а не ешь. Я к тому, Свен, что жизнь – это грязь. Вы, молодые, всё о подвигах думаете. Мечом махать – это быстро. Вжух – и голова с плеч. Красиво. А вот когда ты этого лесника лечишь… когда берешь нож, вырезаешь гниль, прижигаешь каленым железом, а он орет и обсирается от боли – вот это жизнь. Настоящая.

Яромир подошел к столу, посмотрел, как Свенельд толчет корень.

– Мельче давай. Халтуришь.

– Да куда мельче-то? Это пыль уже! – вспылил Свенельд. – Я воин, дядя! Я хочу учиться драться, а не корешки тереть. На кой мне этот аконит сдался?

– На той, дубина, – Яромир неожиданно больно щелкнул племянника по лбу костяшкой пальца. – Что воин, который знает травы, живет дольше. Если стрелу из брюха вынешь и подорожник приложишь – сдохнешь от горячки через два дня. Кишки вздуются и лопнут. А если знаешь, какой мох кровь останавливает, а какой гниль вытягивает – выживешь. Твоя Милава, кстати, умнее тебя.

– При чем тут Милава?

– При том. Заходила на днях. Ромашку просила для тебя, синяки твои сводить. Смышленая девка. Руки у неё… видящие. Не то что у тебя, клешни крабовые.

Свенельд покраснел, с силой ударил пестиком в ступку.

– Не твое дело. Она просто… соседка.

– Ну да, ну да. Соседка. Смотри, прохлопаешь "соседку", она за кузнеца пойдет. Будет ему детей рожать, а ты будешь на старости лет свои шрамы кошке показывать.

Яромир отошел к двери, открыл ее нараспашку, впуская поток сырого воздуха. Он стоял на пороге, почесывая зад через грязные порты, и смотрел на лес.

Внезапно его поза изменилась. Расслабленная сутулость исчезла. Спина напряглась, голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к чему-то, чего не мог слышать Свенельд.

Свенельд перестал толочь корень. Тишина в избе стала давящей.

– Дядя? Ты чего?

Яромир не ответил. Он медленно поднял руку, призывая к молчанию.

Свенельд подошел к нему. Лес был прежним. Сосны, ели, бурелом. Серое небо.

– Что там? Медведь? – шепотом спросил Свенельд, рука потянулась к ножу на поясе.

– Хуже, – прокаркал волхв. – Слушай.

Свенельд прислушался. Ветер шумел в кронах. Где-то дятел стучал…

Стоп.

Дятел не стучал.

И ветер не шумел.

И птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники дядиной свалки костей, заткнулись. Лес молчал. Это была не тишина покоя, а тишина, когда все живое затаило дыхание, чтобы не быть съеденным.

– Тихо, – прошептал Свенельд, и от звука собственного голоса у него побежали мурашки. – Почему так тихо?

Яромир втянул воздух ноздрями.

– Не пахнет, – сказал он. – Смолой пахнет. Тобой пахнет. Гнилью моей пахнет. А зверем – нет. Даже мыши под полом затихли.

– Это кикиморы? Леший балует?

Волхв медленно закрыл дверь и задвинул тяжелый дубовый засов. Он повернулся к племяннику, и Свенельд впервые увидел в глазах дяди не насмешку, а настоящий, холодный страх.

– Леший, Свен, – это хозяин. Он шумит, он ветки ломает, он пугает. А это… это пустота. Кто-то идет через лес. Кто-то, кто не принадлежит этому миру. Или кто-то, кто заставляет мир замолчать.

Яромир подошел к очагу и выплеснул в огонь остатки чая. Угли зашипели, поднялся клуб белого пара.

– Не ходи сегодня домой короткой дорогой, парень. Иди через тракт, где люди ездят.

– Но это крюк в пять верст! Я отцу обещал…

– Плевать, что ты обещал! – рявкнул Яромир, хватая со стола мешочек с солью. – Не ходи через Змеиную падь. Там сейчас… тень. Я чувствую. Оно голодное.

Он начал рассыпать соль у порога и окон, бормоча что-то на старом, гортанном языке, от которого у Свенельда заныли зубы.

– Собирайся. Вали в город. И если услышишь в лесу голос, который будет тебя звать – даже если это голос твоей матери или Милавы – не оборачивайся. Беги так, будто у тебя штаны горят.

Свенельд сглотнул. Шутки кончились. Скучные уроки травничества внезапно сменились уроком выживания.

– Дядя… а что это может быть? Разбойники?

– Разбойники грабят кошельки, Свен. А это, – Яромир кивнул на запертую дверь, за которой стояла неестественная тишина, – это грабит саму жизнь. Уходи.

Свенельд схватил свой плащ. Впервые за годы он чувствовал себя не бравым воином, а маленьким мальчиком, который очень хочет оказаться под одеялом. Он выскочил за дверь, в эту плотную, ватную тишину, и побежал к тракту, не оглядываясь, как велел старик.

За спиной, в избе, волхв достал свой старый нож, почерневший от крови жертвенных петухов, и сел лицом к двери, ожидая того, что заставило лес онеметь от ужаса.