Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 6

Возникает законный вопрос: как это было возможно? Как умные, образованные, добросовестные люди могли быть так уверены в вещах, которые оказались ошибочными? Были ли они глупее нас? Менее честны? Хуже образованы?

Ответ неутешителен: они были точно такими же. Те же когнитивные механизмы, те же социальные структуры, те же критерии отделения знания от невежества. Изменились декорации, но не пьеса.

Рассмотрим анатомию уверенности – из каких элементов она складывается и почему оказывается столь устойчивой к фактам.

Первый элемент – авторитет. В любую эпоху существуют люди, чьё мнение весит больше, чем мнение остальных. В средневековой Европе это были отцы церкви и Аристотель. В XVIII веке – академии наук и их члены. В XXI веке – эксперты с правильными регалиями, цитируемые правильными изданиями. Механизм один и тот же: некоторые голоса считаются более весомыми не потому, что они проверены, а потому, что они исходят из правильного источника.

Гален утверждал, что кровь постоянно производится печенью и расходуется организмом, подобно топливу. Полторы тысячи лет это считалось фактом – потому что так сказал Гален. Проверить было возможно, но зачем проверять то, что сказал авторитет? Проверка подразумевает сомнение. Сомнение в авторитете – признак невежества или дерзости. Уильям Гарвей в XVII веке показал, что кровь циркулирует, а не расходуется. Его высмеивали – он посмел противоречить Галену. Это было немыслимо – пока не стало неизбежным.

Любопытное совпадение: современный человек, посмеивающийся над средневековым доверием к Аристотелю, с тем же некритичным почтением относится к современным авторитетам. «Исследования показали», «учёные доказали», «эксперты считают» – эти формулы работают ровно так же, как ссылка на Аристотеля работала в XIII веке. Содержание изменилось. Структура – нет.

Второй элемент – традиция. То, во что верили наши предшественники, обладает особым весом. Не потому, что предшественники были правы, а потому, что отказ от их взглядов требует усилия. Когнитивного, социального, иногда физического. Проще принять унаследованную картину мира, чем строить собственную.

Врач XIX века, усомнившийся в кровопускании, должен был не просто отвергнуть метод – он должен был отвергнуть Гиппократа, Галена, всю историю медицины, своих учителей, учебники, по которым учился, и практику, которую наблюдал. Это требовало не только интеллектуальной смелости, но и готовности к одиночеству. Большинство предпочитало не проверять.

Традиция обладает ещё одним свойством: она самоподтверждается. Если все вокруг верят в нечто, начинаешь видеть подтверждения этому повсюду. Пациент после кровопускания выздоровел – значит, кровопускание помогло. Умер – значит, болезнь была слишком тяжёлой, или кровопускание применили слишком поздно, или выпустили недостаточно крови. Теория объясняет любой исход. Это не ложь – это искреннее восприятие, отформатированное традицией.

Третий элемент – консенсус. Когда все вокруг согласны, несогласие требует особого мужества. Или особого безумия – с точки зрения согласных, это одно и то же.

Консенсус создаёт иллюзию объективности. Если тысяча человек согласны, а один возражает – проблема, очевидно, в одном, а не в тысяче. Это рассуждение убедительно. Оно же – глубоко ошибочно. История знает множество случаев, когда тысяча ошибалась, а один был прав. Но в момент спора это неочевидно – и большинство принимает сторону большинства, потому что так безопаснее. Потому что принадлежать к большинству – базовая человеческая потребность, не менее сильная, чем потребность в пище или безопасности.

Консенсус, кроме того, имеет свойство представляться более единодушным, чем он есть. Несогласные молчат – из осторожности, из страха, из понимания бессмысленности возражений. Их молчание засчитывается как согласие. Консенсус растёт за счёт тех, кто не осмелился возразить. И чем он больше, тем труднее возразить следующему.

Вегенер со своим дрейфом континентов противостоял консенсусу геологов. Маршалл с бактериальной природой язвы – консенсусу гастроэнтерологов. Земмельвейс, предложивший врачам мыть руки перед принятием родов, – консенсусу акушеров. Все трое оказались правы. Все трое при жизни были отвергнуты. Консенсус защищал себя с той же яростью, с какой организм отторгает чужеродную ткань.

Четвёртый элемент – социальное давление. Убеждения не существуют в вакууме. Они встроены в социальные структуры, карьеры, идентичности. Отказаться от убеждения часто означает отказаться от принадлежности к группе, от статуса, от средств к существованию.

Профессор, публично усомнившийся в основах своей дисциплины, рискует грантами, должностью, репутацией. Журналист, написавший против редакционной линии, рискует работой. Врач, отступивший от протокола, рискует лицензией. Давление не обязательно принимает форму прямых угроз – чаще оно работает через понимание последствий. Человек знает, что случится, если он выскажется. И молчит. Или, что ещё удобнее, убеждает себя, что согласен.

Эти четыре элемента – авторитет, традиция, консенсус, социальное давление – работают вместе, усиливая друг друга. Авторитеты формируют традицию. Традиция создаёт консенсус. Консенсус поддерживается социальным давлением. Давление производит новых носителей авторитета. Круг замыкается.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, как в разные эпохи отличали знающего от невежды. Критерии, на первый взгляд, менялись. В средневековье знающим считался тот, кто владел латынью, знал священные тексты и мог ссылаться на признанные авторитеты. В эпоху Просвещения – тот, кто принадлежал к академии, публиковался в правильных журналах и разделял правильные взгляды. Сегодня – тот, кто имеет учёную степень, работает в признанном институте и цитируется коллегами.

Формы изменились. Но присмотримся к структуре.

В каждую эпоху знающий определяется через принадлежность к институту, владение специальным языком и признание со стороны других знающих. Средневековый схоласт должен был быть частью церкви, владеть латынью и получить одобрение других схоластов. Современный учёный должен быть частью университета или исследовательского центра, владеть профессиональным жаргоном и пройти рецензирование коллег.

Любопытно, что ни один из этих критериев не имеет прямого отношения к истинности утверждений. Принадлежность к институту говорит о социальном положении, не о правоте. Владение специальным языком говорит об образовании, не о прозрении. Признание коллег говорит о согласии с консенсусом, не о соответствии реальности.

Невежда в любую эпоху – это тот, кто не принадлежит, не владеет, не признан. Вегенер был невеждой в геологии, потому что был метеорологом. Земмельвейс был почти невеждой, потому что был венгром в немецкоязычной академии. Маршалл был почти невеждой, потому что предлагал слишком простое решение слишком сложной проблемы.

То, что все трое оказались правы, не отменяет того, что по критериям своего времени они были невеждами или чудаками. Критерии не были предназначены для определения истины – они были предназначены для поддержания порядка.

Это не значит, что критерии бессмысленны или что любой дилетант равен эксперту. Это значит лишь, что критерии знания – социальные конструкции, а не законы природы. Они полезны для организации познания, но не гарантируют результата. Университетский диплом не делает человека правым. Отсутствие диплома не делает его неправым.

Примечательно, что эти механизмы не имеют никакого отношения к истинности утверждений. Они работают одинаково эффективно для истины и для заблуждения. Геоцентрическая система поддерживалась ими полторы тысячи лет. Гелиоцентрическая поддерживается ими сейчас. Механизм один и тот же – изменилось только содержание.

Возникает неудобный вопрос: если механизмы уверенности не зависят от истинности, то как отличить обоснованную уверенность от необоснованной? Как узнать, находимся ли мы внутри очередного заблуждения или наконец достигли твёрдой почвы?

Стандартный ответ звучит так: нужно смотреть на доказательства. Но доказательства не говорят сами за себя – их интерпретируют люди. Те самые люди, которые подвержены влиянию авторитета, традиции, консенсуса и социального давления. Доказательства в пользу дрейфа континентов существовали с самого начала – но их не видели, потому что не хотели видеть. Доказательства против кровопускания накапливались веками – но их объясняли иначе, вписывали в существующую картину, интерпретировали так, чтобы они не противоречили традиции.

Факты, как выясняется, удивительно гибки. Один и тот же факт может подтверждать противоположные теории – в зависимости от того, кто его интерпретирует и в какую рамку помещает. Это не злой умысел – это свойство человеческого познания. Мы не видим факты напрямую; мы видим их через призму уже имеющихся убеждений.

Можно возразить, что критерии знания всё же изменились. Что современная наука с её методологией, рецензированием и воспроизводимостью – принципиально иной способ познания, защищённый от ошибок прошлого.

Это возражение заслуживает отдельного рассмотрения.