Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 7

«Но у нас же наука!» – восклицает воображаемый оппонент, и в его голосе слышится облегчение человека, нашедшего твёрдую почву. Все эти примеры с кровопусканием и эфиром – дела давно минувших дней. Тогда люди не знали того, что знаем мы. У них не было настоящего научного метода, рецензируемых журналов, двойных слепых исследований, статистического анализа. У нас всё это есть. Мы – особенные.

Это возражение звучит регулярно. Оно произносится с той особой интонацией, которая подразумевает, что разговор окончен. Наука – как козырная карта, после которой спорить бессмысленно.

Аргумент звучит убедительно. Он также звучал убедительно в каждую предшествующую эпоху.

Средневековый схоласт был уверен, что его метод – вершина познания. Он имел логику Аристотеля, систематизированную Фомой Аквинским. Он имел корпус авторитетных текстов и методы их толкования. Он имел университеты с их диспутами и иерархией степеней. Чего ещё желать? Античные философы блуждали в потёмках; схоласт же владел методом.

Учёный XVII века смотрел на схоластов с сожалением. Бедняги не понимали, что истину нужно добывать экспериментом, а не толкованием текстов. Новая наука – вот подлинный метод познания. Бэкон, Галилей, Ньютон показали путь. Телескопы и микроскопы открывают реальность напрямую. Предшественники заблуждались; мы же знаем.

Учёный XIX века смотрел на предшественников с понимающей улыбкой. Они были на верном пути, но им не хватало строгости. Теперь же наука стала профессией. Есть лаборатории, журналы, научные общества. К концу века среди физиков распространилось убеждение, что основные законы природы уже открыты и осталось лишь уточнить детали. Два облачка на горизонте – ультрафиолетовая катастрофа и результат опыта Майкельсона-Морли – не вызывали особого беспокойства. Мелочи.

Из этих мелочей выросли квантовая механика и теория относительности, перевернувшие всё здание физики.

Каждая эпоха была уверена в особом положении своего метода. Каждая снисходительно смотрела на предшественников. Каждая была убеждена, что основные ошибки позади, а впереди – лишь уточнение деталей. И каждая оказывалась неправа – не в мелочах, а в фундаментальных вопросах.

На каком основании мы полагаем, что наша эпоха – исключение?

Стандартный ответ: наш метод лучше. Мы проводим контролируемые эксперименты. Мы используем статистику. Мы публикуем результаты для проверки коллегами. Мы требуем воспроизводимости.

Всё это правда. И всё это не гарантирует от ошибок.

Рассмотрим несколько примеров из недавней истории – не из тёмного Средневековья, а из времени, когда все эти замечательные методы уже существовали и применялись.

Пищевая пирамида. На протяжении десятилетий официальные рекомендации предписывали строить рацион на основе углеводов – хлеба, каш, макарон. Жиры объявлялись врагом, особенно насыщенные. Эти рекомендации основывались на научных исследованиях, одобрялись экспертами, публиковались в рецензируемых журналах. Они были консенсусом. Сомневаться в них означало сомневаться в диетологии как науке.

Миллионы людей следовали этим рекомендациям. Пищевая промышленность перестроилась: обезжиренные продукты заполнили полки магазинов. Жир заменяли сахаром – чтобы сохранить вкус. Эпидемия ожирения и диабета нарастала, но это объясняли тем, что люди недостаточно строго следуют рекомендациям.

Сегодня пирамида несколько… пересмотрена. Оказалось, что связь между потреблением жиров и сердечно-сосудистыми заболеваниями не столь однозначна. Что сахар, возможно, опаснее жира. Что исследования, на которых строились рекомендации, имели методологические проблемы. Что некоторые из них финансировались производителями сахара, заинтересованными в том, чтобы внимание переключилось на жиры. Мелочи, разумеется.

Заместительная гормональная терапия. В 1990-х годах миллионам женщин в менопаузе назначали эстроген – для защиты сердца, костей, молодости. Исследования подтверждали пользу. Эксперты рекомендовали. Консенсус был достигнут.

В 2002 году крупное исследование Women’s Health Initiative было досрочно остановлено. Оказалось, что заместительная терапия не защищает сердце, а повышает риск инсульта и рака груди. То, что «все знали» о пользе гормонов, оказалось несколько… неточным. Рекомендации были пересмотрены. Тихо, без извинений.

Талидомид. В конце 1950-х годов немецкая компания выпустила седативный препарат, который рекламировался как абсолютно безопасный. Его назначали беременным женщинам от утренней тошноты. Препарат прошёл проверки, был одобрен экспертами, продавался в десятках стран. Консенсус был достигнут: безопасно.

К началу 1960-х по всему миру родились тысячи детей с тяжёлыми врождёнными дефектами – отсутствующими или деформированными конечностями. Связь с талидомидом установили не сразу – потребовались годы, чтобы преодолеть сопротивление производителя и медицинского сообщества. Препарат был отозван. Извинения принесены. Дети остались калеками.

Можно возразить, что тогда методы тестирования были несовершенны. Верно. Но возникает вопрос: если система научного контроля не смогла предотвратить эту катастрофу, насколько мы уверены в её надёжности сегодня? Методы улучшились – но улучшились ли они достаточно? Вопрос остаётся открытым.

Но оставим медицину. Возьмём физику – самую точную из наук.

Тёмная материя и тёмная энергия. Согласно современным моделям, видимая материя – звёзды, планеты, газ, мы с вами – составляет около пяти процентов вселенной. Остальное – тёмная материя и тёмная энергия, которые никто никогда не наблюдал напрямую. Их существование выводится из того, что без них уравнения не сходятся.

Это не критика и не отрицание – это констатация эпистемологического статуса. Возможно, тёмная материя существует и будет обнаружена. Возможно, она – верный ответ на правильный вопрос. Но пока что это гипотеза, введённая для согласования теории с наблюдениями. Сама по себе такая структура аргумента не является ошибкой – именно так работает наука. Однако стоит помнить, что эпициклы тоже вводились для согласования теории с наблюдениями. И эфир. История не повторяется, но иногда рифмуется.

Здесь не утверждается, что тёмная материя – новый эфир. Отмечается лишь, что окончательный вердикт ещё не вынесен, а уверенность уже присутствует.

А вот совсем недавний пример. Репликационный кризис в психологии и социальных науках. В 2010-х годах попытки воспроизвести классические психологические эксперименты показали, что значительная часть из них не воспроизводится. Эффекты, которые «все знали» и на которые ссылались в учебниках, оказались статистическими артефактами, результатом выборочной публикации или методологических ошибок.

Это не маргинальные исследования – это основы дисциплины. Эффект прайминга, эффект силы воли как ограниченного ресурса, многие классические эксперименты социальной психологии – всё под вопросом. Рецензируемые журналы публиковали. Эксперты цитировали. Учебники воспроизводили. Система работала. Просто работала она не на проверку истинности, а на производство публикаций.

Механизм был прост и неумолим. Журналы публикуют интересные результаты. Интересные результаты – это положительные результаты, подтверждающие гипотезу. Исследования, не нашедшие эффекта, отправляются в стол. Исследователь, желающий опубликоваться, имеет стимул искать – и находить – подтверждение. Статистика позволяет: если провести достаточно много сравнений, что-нибудь окажется статистически значимым. Система рецензирования этого не ловит – рецензенты проверяют логику, не воспроизводимость. В результате литература наполняется ложноположительными результатами, каждый из которых прошёл рецензирование и опубликован в уважаемом журнале.

Разумеется, здесь не утверждается, что современная наука бесполезна или что ей нельзя доверять. Самолёты летают, антибиотики работают, смартфоны функционируют. Очевидно, что-то наука делает правильно.

Но между «что-то делает правильно» и «непогрешима» – дистанция огромного размера. Утверждение «наука – полезный метод познания» не тождественно утверждению «научный консенсус всегда верен». Первое – скромная констатация. Второе – акт веры.

История последних пятидесяти лет показывает, что научный консенсус может ошибаться даже при наличии всех современных методов контроля. Что рецензирование не гарантирует истинности. Что воспроизводимость часто не проверяется. Что эксперты подвержены тем же когнитивным искажениям и социальному давлению, что и все остальные люди.

Это не повод отвергать науку. Это повод относиться к ней с той же эпистемологической скромностью, с какой следовало бы относиться к любому человеческому предприятию. Наука – лучший из имеющихся методов познания. Но лучший не означает безошибочный.

Кладбище уверенностей не закрыто для новых поступлений. Места зарезервированы. Какие из сегодняшних теорий их займут – вопрос, на который здесь не даётся ответа. Не потому, что предположений нет, а потому, что предположения – не доказательства, и не хотелось бы пополнять ряды тех, кто путает одно с другим.

Но было бы несколько самонадеянно полагать, что все эпитафии уже написаны. Что именно наше поколение, в отличие от всех предшествующих, избавлено от масштабных заблуждений. Что наши консенсусы – окончательны, наши методы – совершенны, наши эксперты – непогрешимы.

История не даёт оснований для такого оптимизма. Несомненно.