Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 8

Зачем вспоминать мёртвые теории? Зачем тревожить прах эфира и кровопускания, когда можно сосредоточиться на живом и актуальном? Какой практический смысл в этой эпистемологической некрофилии?

Смысл, как ни странно, есть. И он не сводится к праздному любопытству или злорадному «они тоже ошибались».

Первая польза – прививка от хронологического снобизма. Так Клайв Льюис называл убеждённость в том, что наша эпоха превосходит все предшествующие просто потому, что она наша. Современный человек склонен смотреть на предков с сочувственным превосходством: бедняги верили в плоскую Землю и лечились кровопусканием. Мы-то знаем лучше.

Этот снобизм удивительно устойчив к фактам. Человек, посмеивающийся над средневековыми суевериями, редко задаётся вопросом, над какими из его собственных убеждений будут посмеиваться потомки. Ему кажется очевидным, что он-то – в отличие от невежественных предков – живёт в эпоху настоящего знания. Предки думали то же самое. Каждое поколение думает то же самое. И каждое поколение оказывается неправо – не во всём, но в чём-то существенном.

Посещение кладбища уверенностей корректирует эту перспективу. Предки не были глупее нас. Они были точно такими же – с теми же когнитивными способностями, той же потребностью в определённости, той же склонностью принимать консенсус за истину. Если они ошибались, будучи умными и образованными по меркам своего времени, то нет оснований полагать, что мы застрахованы от аналогичных ошибок.

Это не пессимизм – это реализм. Признание собственной подверженности заблуждениям – первый шаг к тому, чтобы заблуждаться реже. Или хотя бы заблуждаться осознанно, понимая, что любая уверенность – временна и условна.

Вторая польза – распознавание паттернов. У всех обитателей кладбища есть общие черты, и эти черты можно научиться замечать у ещё живых теорий.

Что объединяет покойников? Несколько признаков повторяются с завидным постоянством.

Абсолютная уверенность сторонников. Чем более ошибочной оказывалась теория, тем яростнее её защищали при жизни. Геоцентризм был не гипотезой – он был очевидностью. Кровопускание было не методом – оно было медициной. Эфир был не предположением – он был необходимостью. Сомневающихся не просто опровергали – их высмеивали, изгоняли, иногда уничтожали. Интенсивность защиты обратно пропорциональна прочности фундамента.

Нетерпимость к вопросам. Здоровая теория приветствует проверку – она уверена, что выдержит. Больная теория защищается от проверки – она знает, что может не выдержать. Вопросы объявляются неуместными, задающий их – невеждой или провокатором. «Это давно установлено», «это не подлежит обсуждению», «все серьёзные специалисты согласны» – формулы, закрывающие дискуссию, не открывая её.

Апелляция к авторитету вместо апелляции к доказательствам. Когда в ответ на «почему?» звучит не объяснение механизма, а перечисление имён и титулов согласных – это симптом. «Так считает академия», «это консенсус экспертов», «все ведущие специалисты согласны» – эти ответы говорят о социальной поддержке теории, не о её истинности. Социальная поддержка геоцентризма была абсолютной. Это не сделало его верным.

Наказание еретиков. Если за сомнение в теории следует наказание – социальное, профессиональное, иногда физическое – это сигнал. Истина не нуждается в защите наказанием. Она защищает себя сама – доказательствами, объяснительной силой, предсказательной способностью. Когда вместо этого применяется принуждение – значит, доказательств недостаточно.

Невозможность фальсификации. Теория, которая объясняет любой результат – не объясняет ничего. Если кровопускание помогает, потому что выпустило дурную кровь, а если не помогает – потому что болезнь была слишком сильна или крови выпустили недостаточно, то теория неопровержима. А неопровержимая теория, как заметил Карл Поппер, не является научной. Она является верой.

То же свойство демонстрировали многие покойники нашего кладбища. Эпициклы Птолемея могли быть добавлены в любом количестве, чтобы объяснить любое движение планет. Эфир мог иметь любые свойства, необходимые для объяснения очередного эксперимента. Теория, готовая к бесконечной модификации – не теория, а вера в поисках обоснования.

Эти признаки не гарантируют ошибочности. Можно представить истинную теорию, которая защищается слишком яростно своими сторонниками. Но статистически – на кладбище лежат именно такие теории. Признаки работают как симптомы: их наличие не доказывает болезнь, но указывает на необходимость обследования.

Третья польза – смирение. Посещение кладбища напоминает: мы тоже смертны. Не в физическом смысле – в эпистемологическом. Наши убеждения, какими бы прочными они ни казались, могут оказаться очередными кандидатами на погребение.

Это понимание не должно парализовать. Невозможно жить, не имея никаких убеждений. Невозможно действовать, не принимая что-то за истину – хотя бы рабочую, временную, условную. Но можно держать свои убеждения иначе: не как абсолютные истины, а как лучшие из доступных приближений. Готовые к пересмотру. Открытые для вопросов. Не требующие защиты наказанием.

Есть разница между человеком, который говорит «я знаю» и готов защищать своё знание силой, и человеком, который говорит «насколько мне известно» и готов пересмотреть свою позицию при появлении новых данных. Первый – идеальный кандидат для пополнения кладбища. Второй имеет шанс избежать этой участи.

Какие из сегодняшних теорий получат эпитафии через пятьдесят лет? Через сто? Автор, разумеется, не знает. Если бы мы могли надёжно определять ошибочные теории до их опровержения, кладбище было бы меньше. Мы не можем – и в этом суть проблемы. Заблуждение потому и является заблуждением, что принимается за истину. Если бы мы знали, что заблуждаемся, мы бы уже не заблуждались.

Можно, однако, заметить: некоторые современные теории демонстрируют знакомые симптомы. Абсолютную уверенность сторонников. Нетерпимость к вопросам. Апелляцию к консенсусу вместо апелляции к доказательствам. Наказание сомневающихся. Нефальсифицируемость.

Читатель, вероятно, уже подумал о нескольких кандидатах. Возможно, он прав. Возможно, нет. Указывать пальцем здесь было бы невежливо, а кроме того, рискованно. Указывающий на заблуждение сам может заблуждаться. История полна примеров скептиков, оказавшихся неправы, – их могилы тоже есть на кладбище, в отдельной секции, с надписью «Здесь покоятся преждевременные скептики».

Впрочем, можно предложить упражнение. Читатель достаточно взрослый, чтобы провести инвентаризацию самостоятельно. Достаточно оглянуться вокруг и спросить себя: какие из вещей, которые «всем известны», демонстрируют эти признаки? Какие теории защищаются наказанием вместо доказательств? В каких областях вопросы объявляются неуместными? Где апелляция к авторитету заменяет объяснение? Где несогласие карается социальной смертью?

Ответы могут оказаться неожиданными. Или ожиданными – но от этого не менее неудобными. В любом случае, это полезное упражнение. Оно не даёт окончательных ответов – но учит задавать правильные вопросы.

Прежде чем гадать о будущих покойниках, однако, стоит разобраться с вопросом более фундаментальным. Мы говорили о теориях, которые «все знали». Но что значит «знать»? Откуда берётся то, что мы называем знанием? И насколько оно отличается от веры, принятой за знание?

Этому посвящена следующая глава.

Эпитафии написаны. Места зарезервированы. Кладбище уверенностей продолжает работать в штатном режиме – принимает новых постояльцев, хоронит с почестями, забывает имена тех, кто при жизни настаивал на ошибке. Могильщики не знают, кого привезут завтра. Они знают одно: привезут обязательно.

История не знает примеров эпохи, не производившей заблуждений. Каждое поколение вносило свой вклад в народонаселение кладбища. Полагать, что именно наше поколение станет исключением – значит повторять ошибку всех предшествующих поколений. Они тоже так думали.

Читатель, возможно, испытывает некоторый дискомфорт. Если так – извинения уместны. Дискомфорт не был целью. Он был неизбежным побочным эффектом честного взгляда на историю человеческого знания. Но временный дискомфорт, пожалуй, предпочтительнее комфортного заблуждения.

Есть и хорошая новость. Признание собственной подверженности заблуждениям – не слабость, а сила. Тот, кто знает, что может ошибаться, имеет шанс заметить ошибку. Тот, кто уверен в своей правоте абсолютно, такого шанса лишён. Эпистемологическая скромность – не капитуляция разума, а его гигиена.

Кладбище полно абсолютно уверенных. Секция сомневающихся заметно скромнее.