Читать книгу Великая баронесса Мюнхгаузен - Леонид Карпов - Страница 28

В Волшебной стране давно шептались, что здешний воздух слишком пропитан цветочной пыльцой и капризами: четыре могущественные ведьмы держали власть в своих холеных руках, и лишь Изумрудный город оставался последним оплотом мужского авторитета.

Поговаривали, что Великий Гудвин – единственный, кто способен уравновесить это «бабье царство» своей суровой логикой и грозным басом. Однако, когда в тронном зале Тотошка проник за ширму, выяснилось, что «последний оплот» тоже носит кружевные панталоны и умеет затягивать корсет не хуже красавицы Стеллы. Гудвин оказался Джейн Гудвиной – артисткой цирка и ярмарочной баллонисткой из Канзаса. Кстати, землячкой Элли.

В итоге политическая карта Волшебной страны окончательно превратилась в изящный девичник государственного масштаба. Но когда происходили описанные ниже события, это еще оставалось тайной.

Тем не менее Джейн Гудвина была действительно великим человеком, гением визуализации. Она доказала: если у тебя есть хороший портной и пара световых эффектов, ты можешь править миром, даже если ты просто девчонка из Пшеничного пояса США.

Да, Джейн Гудвина – это Великая и Ужасная Мистификаторша, чья власть держится не на магии, а на фантастической хитрости и зеленых очках.

*

Гудвина восседала на троне из чистого изумруда, который на поверку был крашеным стеклом, но в полумраке тронного зала и через обязательные зеленые очки выглядел чертовски соблазнительно. Она поправила корсет, расшитый фальшивыми малахитами, и вздохнула: роль правительницы-затворницы требовала не только смекалки, но и железной выдержки.

Сегодня в расписании значился Страшила. Гудвина спряталась за ширмой, а перед посетителем предстала в образе «Огненного Шара», который на самом деле был сложной конструкцией из шелка и газовой горелки.

Гудвина затянула шнуровку потуже, отчего ее голос приобрел ту самую бархатистую хрипотцу, которую подданные принимали за потусторонний рокот.

– Подойди ближе, Мудрейший из соломенных, – прошептала она низким голосом в медный рупор.

Страшила робко шагнул вперед. Гудвина наблюдала за ним через потайной глазок. Ей всегда нравились мужчины, которым нужно было «немного добавить в голову», но этот экземпляр обладал особым шармом – он никогда не перечил и не просил завтрака в постель.

– О, Великий… – начал Страшила, шурша сухой травой. – Я пришел за мозгами.

Гудвина прикусила губу. Ей вдруг захотелось выйти из-за ширмы, сбросить это душное платье и показать ему, что такое настоящая «химия», даже если у него внутри только труха.

– Мозги – это очень тонкая материя, – проворковала она, запуская пальцы в мешочек с соломой. – Их нельзя просто вложить. Их нужно втереть… внедрить… прочувствовать каждой ниточкой твоего существа.

Жар от пламени шара заставил Страшилу слегка пошатнуться, а Гудвину – почувствовать приятную истому.

– Я наполню твою голову острыми ощущениями, – пообещала она, доставая смесь из отрубей и булавок. – Ты почувствуешь каждое покалывание. Каждое прикосновение моих… то есть, высших сил.

Она протянула руку из-за занавески, аккуратно развязала тесемку на его затылке. Ее пальцы коснулись грубого холста. Страшила вздрогнул. Гудвина медленно высыпала содержимое мешочка внутрь, стараясь, чтобы процесс выглядел как сакральный акт.

– Ох… – выдохнул Страшила. – Я чувствую, как они шевелятся. Это… это так глубоко.

– Это интеллект, детка, – шепнула Гудвина, затягивая узел на его шее чуть крепче, чем требовалось. – Теперь ты видишь мир во всем его многообразии. И помни: настоящая мудрость всегда немного колется.

Когда он ушел, покачивая обновленной головой, Гудвина вернулась в свое кресло и достала из-под трона заветную бутылочку «Канзасской настойки».

– Следующий – Железный Дровосек, – отметила она в журнале, предвкушая работу с масленкой. – С этим парнем придется повозиться… Люблю, когда нужно много смазки.

В Изумрудном городе наступал вечер, и Великая Гудвина точно знала: магия – это не то, что ты умеешь, а то, как ты заставляешь их этого хотеть.

*

Гудвина отхлебнула настойки и поправила сползающий чулок. Работа волшебницы в закрытом режиме изнуряла: вечно нужно быть то пугающим шаром, то голограммой, а ведь ей, женщине в самом соку, просто хотелось, чтобы кто-нибудь оценил ее новый атласный корсет цвета «ядовитый лайм».

Дверь со скрипом отворилась. Вошел Железный Дровосек. Он двигался с грацией несмазанного сейфа, и каждый его шаг отдавался в ушах Гудвиной приятным металлическим звоном.

– О, Великий и Ужасный… – прогудел он, и по его стальному корпусу пробежала вибрация. – Я пришел за сердцем. В моей груди так пусто и холодно…

Гудвина прищурилась через глазок. Этот мужчина был воплощением надежности – не пьет, не ест, а если сломается, достаточно просто подтянуть пару гаек.

– Пустота, мой милый, – это лишь пространство для маневра, – прошептала она в рупор, придавая голосу томную глубину. – Сердце – это не просто мышца. Это орган, который должен трепетать. Ты готов к трепету?

– Я готов на все, лишь бы перестать быть просто куском антиквариата, – искренне ответил Дровосек.

Гудвина вышла к нему в образе «Прекрасной Девы» – ну, то есть просто распустила рыжие локоны и скрыла лицо за тонкой вуалью из зеленого газа. В руках она держала шелковое сердце, набитое опилками, которое пахло лавандой и немного – ее любимыми духами.

– Подойди, Железный, – поманила она пальцем. – Твой корпус такой твердый… такой неприступный.

Дровосек приблизился. Гудвина почувствовала исходящий от него холод металла и резкий запах машинного масла, который в этот момент показался ей афродизиаком. Она достала из складок платья маленькую серебряную ножовку.

– Сейчас я помогу тебе обрести то, чего ты так желаешь, – прошептала она, приближаясь. – Это будет начало чего-то нового.

Она прижала ладонь к его грудной пластине, исследуя место, куда должно поместиться сердце. Металл под ее пальцами был прохладным. Гудвина начала аккуратно открывать небольшую панель для доступа внутрь.

– Ох… – издал Дровосек звук, похожий на гудок паровоза, – Я чувствую перемену… Что-то происходит.

– Тише, мой блестящий рыцарь, – Джейн осторожно установила шелковое сердце внутрь. – Теперь оно будет символом того, чего ты ищешь. Но помни: даже символическое сердце требует внимания. Его нужно… беречь. И иногда заботиться о своих чувствах.

Она закрыла панель, и внутри Дровосека что-то тихо щелкнуло.

– Великая, – прохрипел Дровосек, – мне кажется, мне нужно больше смазки. Мои шарниры… они внезапно стали такими подвижными.

– Зайди ко мне в четверг после заката, – шепнула она, отстраняясь и снова прячась за ширму. – У меня есть специальная смазка для… улучшения подвижности механизмов.

Когда Дровосек, слегка поскрипывая от вновь обретенной гибкости, покинул зал, Гудвина вытерла вспотевший лоб.

– Так, – сказала она себе, сверяясь со списком. – Далее Лев. С этим придется сложнее. Трусливый, зато какой мех… Кажется, завтра кому-то понадобится очень большая порция «смелости», которую нужно принимать исключительно из моих рук.

Она достала из шкафчика золотой кубок и начала смешивать ингредиенты, загадочно улыбаясь своему отражению в изумрудном зеркале. Роль волшебницы ей все же нравилась.

*

Гудвина залпом допила остатки настойки. Впереди был самый сложный этап – Лев. Крупный, гривистый и катастрофически неуверенный в своей мужественности. Гудвина всегда питала слабость к «плохим парням», которые на поверку оказывались ранимыми котиками, но этот случай требовал особого подхода.

Она сменила декорации. Вместо огненных шаров и газовых вуалей она решила использовать свет: направила прожекторы так, чтобы ее силуэт за ширмой казался исполинским, а тени ложились максимально интригующе.

– Входи, царь зверей, – пророкотала она, и в ее голосе проснулись рычащие нотки. – Если, конечно, у тебя хватит духу переступить порог моей спальни… то есть, тронного зала.

Лев вполз на пузе, подметая хвостом пол. Его кисточка нервно дергалась.

– О, Великий… – проскулил он. – Я пришел за смелостью. Я устал дрожать при виде собственной тени. Я хочу чувствовать себя… зверем.

Гудвина вышла из-за ширмы. На этот раз на ней был наряд из тончайшей золотистой чешуи, который облегал ее формы, как вторая кожа. В руках она держала тяжелое блюдо с густой, пузырящейся жидкостью.

– Смелость, мой пушистый друг, не рождается в голове, – она медленно пошла вокруг него, чувствуя запах дикой шерсти и страха. – Она рождается в животе. Она разливается по жилам горячим током. Она заставляет хвост стоять трубой, а сердце – биться в ритме барабана.

Она остановилась прямо перед его носом. Лев зажмурился, чувствуя аромат ее кожи – смесь мускуса и чего-то опасно-сладкого.

– Лакай, – приказала она, поднося блюдо к его морде. – Пей до дна. Это мой особый эликсир. На моей родине это называют «Огненной водой», но здесь это – чистый концентрат безрассудства.

Лев начал лакать. Джейн, не удержавшись, запустила пальцы в его густую, жесткую гриву, слегка оттягивая ее назад.

– О да… чувствуешь, как огонь побежал по позвоночнику? Как когти сами просятся наружу?

Лев икнул, его глаза расширились и приобрели нездоровый, но весьма решительный блеск. Он внезапно выпрямился, став на голову выше Гудвиной, и издал звук, средний между рыком и восторженным воплем.

– Я… я чувствую! – пробасил он, и его взгляд заскользил по ее золотистому платью. – Я чувствую себя так, будто могу покорить не только лес, но и этот замок!

– Не увлекайся, хищник, – Гудвина игриво щелкнула его по влажному носу. – Твоя смелость теперь при тебе. Но помни: настоящий лев знает, когда нужно рычать, а когда – мурлыкать у ног своей королевы.

Лев, пошатываясь от избытка «смелости» и тестостерона, выскочил из зала, едва не снеся косяк.

Гудвина осталась одна. Она подошла к окну, за которым сиял Изумрудный город. Три заказа были выполнены. Мозги вставлены, сердца пристроены, смелость разлита. Оставалась только одна маленькая деталь – девчонка из Канзаса и ее собачонка.

– Ну что ж, Элли, – прошептала Гудвина, расстегивая верхнюю пуговицу платья. – Придется взять тебя с собой в полет. Маленькой Джейн Гудвиной давно пора вернуться в родной Канзас, где нет зеленых очков, но зато полно крепких фермеров с обветренными руками и честными глазами.

Она подмигнула своему отражению и пошла готовить воздушный шар. В конце концов, лучший способ уйти по-английски – это улететь на чем-то большом, горячем и очень заметном.

*

И вот я снова с тобой, мой читатель! Хочешь узнать, как в Голливуде (куда я заглянула из любопытства к будущему) я спасла съемки первого немого кино, используя свою тень вместо спецэффектов, и почему режиссеры с тех пор ищут «ту самую роковую женщину»?