Читать книгу Великая баронесса Мюнхгаузен - Леонид Карпов - Страница 41

Жила-была в одном селе девица, и звали ее Иваной-Дурочкой. Но вот собой она была как раз недурна: коса саженная, стан стройный, глаза как блюдца. Правда, в голове – сплошной весенний ветерок. Пока сестры ее приданое в сундуки трамбовали, Ивана на печи лежала да яблоки наливные грызла, обдумывая, почему это у кабачков форма такая… многообещающая.

Однажды батюшка говорит:

– Поди-ка ты, Ивана, в лес, принеси хворосту. Авось, хоть раз в жизни делом займешься.

Пошла Иванушка в чащу, да только хворост ее мало интересовал. Присела она у ручья, сарафан подтянула – жарко, дескать, – и стала белые ножки в студеной воде полоскать. Вдруг из камышей выплывает Чудо-Юдо: чешуя блестит, глаза горят, а хвост такой длинный да мощный, что у Иваны аж дух перехватило.

– Что, – спрашивает Чудо, – девица, за грибами пришла или за острыми ощущениями?

Ивана ресницами захлопала, губу закусила:

– Да вот, батюшка за дровами послал… Но я, кажется, нашла корень проблемы. Уж больно у тебя, Чудо, зубы острые.

Чудо-Юдо из воды вылезло, обернулось добрым молодцем, да таким статным, что кафтан на широких плечах едва не лопается.

– Я, – говорит, – заколдованный принц заморский. Чтобы чары спали, нужно, чтобы меня дурочка искренняя трижды… удивила.

Ивана-Дурочка не растерялась.

– Удивлять я мастерица, – прошептала она, подходя ближе и невзначай коснувшись ладонью его мокрой груди. – У нас в деревне говорят, что я все не по инструкции делаю.

Первым делом она заставила принца в «ладушки» играть, да так, что он от ее прикосновений раскраснелся пуще заката. Вторым делом заставила его сарафан ей застегивать – а пуговки-то мелкие, пальцы мужские дрожат, дыхание в затылок жаркое, щекотное.

А третьим делом… села Иванушка на траву шелковую, вытянула ножку и говорит:

– Ох, занозу, кажись, посадила. Глубоко сидит, сама не справлюсь.

Принц склонился, взял ее ступню нежную, а Ивана глаза прикрыла, да так сладко вздохнула, что птицы в лесу замолкли. Тут-то чары и рухнули окончательно.

Вернулась Ивана домой к вечеру – без хвороста, зато с принцем под ручку. Сестры от зависти позеленели, а Ивана только улыбается загадочно да яблоко надкусывает:

– Зря вы, девки, книжки умные читали. В личной жизни главное – вовремя дурочкой прикинуться, чтобы занозу было кому вытаскивать.

*

Стал принц у Иваны-Дурочки в избе жить. Сестры ворчат: «Ни ткать, ни прясть не умеет, только на печи с ним шепчется так, что щепки летят!». А Ивана только плечиком поводит – мол, каждому свое ремесло.

Как-то раз собрался принц на охоту, да застрял в дверях.

– Что-то, – говорит, – Ванесса, слаб я стал в коленях после твоих «сказок на ночь». Совсем меня измотала своей непосредственностью.

– Это ты еще, соколик, не видел, как я пироги пеку, – подмигнула Ивана, затягивая на нем пояс так туго, что он невольно выдохнул: «Ох!». – У меня тесто, знаешь ли, особенный подход любит. Его тетешкать надо долго, нежно, пока не поднимется… во весь рост.

Принц уехал, а к Иване заглянул сосед – воевода местный, мужик кряжистый, в плечах сажень, а в бороде капуста. Увидел он Ивану в одной рубахе тонкой, что от жара печного к телу прилипла, и дар речи потерял.

– Слышь, Дурочка, – хрипит, – говорят, ты любые загадки разгадываешь?

– Разгадываю, – Ивана со скалки тесто счищает, пальцы облизывает медленно. – Загадывай, служивый.

– Стоит древо, на древе плод, кто его сорвет, тот и… – замялся воевода, глядя, как у Иваны под рубахой все, что должно, при каждом движении колышется.

– Тот и спать не ляжет? – докончила за него Ивана. – Знаю я ваше бравое сословие. Только древо-то у тебя, служивый, поди, совсем иссохло? Небось, чуть ветер дунет – и вся твоя «верхушка» клонится, а корни подгнивать начали?

Воевода аж поперхнулся от такой дерзости, грудь колесом выкатил:

– У меня-то?! Да мое древо еще любое ненастье выдержит! В нем силы столько, что на нем не то что плод – пушку закрепить можно! Да я еще ого-го! Я саблю из ножен как выхвачу – искры летят!

– Ну, выхватывай, – Ивана присела на лавку, колени чуть развела, будто юбку поправляя. – Посмотрим, какая у тебя закалка. Только чур – если сабля затупится, будешь мне неделю огород пахать.

Воевода к ней шагнул, а Ивана вдруг – раз! – и уронила на пол клубок ниток. Да так ловко он под лавку закатился, что пришлось воеводе на карачки вставать. А Ивана сверху стоит, нагибается «помочь» – коса его по шее щекочет, дух от нее ромашками да распаренным телом идет.

У воеводы в голове помутилось, сабля в ножнах застряла, а сам он из-под лавки выбраться не может – дыхание сперло.

Тут принц с охоты воротился. Глядит: воевода под лавкой пыхтит, Ивана над ним смеется.

– Это что за маневры? – спрашивает принц, за меч хватаясь.

– Да вот, – отвечает Ивана, невинно глазками хлопая, – человек пришел технику безопасности проверять. Говорит, у меня полы скользкие, можно ненароком… войти не в ту дверь.

Принц воеводу за шиворот выставил, дверь на засов закрыл и к Иване повернулся.

– Ух, Дурочка ты моя… Доведешь ты меня до греха.

– Так я для того и дурочка, – прошептала Иванушка, распуская тесемки на вороте. – Чтобы умные за меня все делали, а я только направление указывала.

И такая в избе тишина настала, что даже сверчок за печкой застеснялся. Только слышно было, как яблоко с полки покатилось и мягко в сено упало.

*

Слухи об «особом подходе» Иваны-Дурочки дошли до самого Царя. Государь, мужик в летах и с хроническим прострелом в пояснице, осерчал:

– Что это за безобразие? У меня воеводы вместо парада под лавками чечетку пузом бьют, а заграничные принцы в посольство возвращаться отказываются, говорят: «Нам и тут неплохо, нас тут сказкам учат»! Подать мне эту Ирину… тьфу, Ивану!

Привели Ивану. Царь на троне сидит, грозный, корона на бок съехала:

– Ну, девица, отвечай: какими такими колдовскими приемами ты моих мужей государственных из строя выводишь? Небось, корень мандрагоры в чай подсыпаешь?

Ивана глазами «хлоп-хлоп», сарафан на груди поправила (так, что у Царя в глазах двоиться начало), и отвечает:

– Что ты, батюшка-царь! Какое колдовство? У меня все натуральное, от природы. Просто я… подход имею. У каждого мужчины есть кнопочка «выкл», главное – нащупать ее вовремя.

Царь хмыкнул:

– Хе! Нащупать она собралась. Я – кремень! У меня сорок лет стажа, я государственную печать два раза в день поднимаю. А ну, попробуй, удиви старика. Если не заставишь меня про налоги забыть через пять минут – выдам тебя замуж за дьяка-грамотея, будете с ним по ночам бюджетные ведомости вслух читать!

Ивана вздохнула:

– Эх, работа так работа. Ну, Величество, снимай кафтан, будем проводить процедуру «Царского расслабления».

Завела она его в опочивальню. Царь кряхтит, пуговицы расстегивает, а сам косится: Ивана-то рядом ходит, бедрами покачивает, да так близко, что коса ее по его рукам шелком скользит.

– Ложись, – говорит, – на живот, Величество. Будем в «пахаря» играть.

Царь уткнулся бородой в перину. Иванушка вскочила на него сверху – легонько так, как кошка – и давай пятками ему поясницу мять.

– Ох, – крякнул Царь, – это что, пытка такая?

– Это, – шепчет Ивана, наклоняясь к самому его уху так, что он чувствует жар ее дыхания, – мобилизация внутренних резервов. А теперь – самое сложное. Игра «Замри-умри-воскресни».

Достала она банку густого, засахаренного меда.

– Сейчас, – говорит, – я буду тебе на спине узоры выводить, а ты должен угадать: что я пишу. Правила такие, батюшка: угадаешь – наградишь меня по-царски, а не угадаешь – желай чего хочешь, только, чур, исполнять будем вместе!

Начала Ивана пальчиком по царской спине водить. Медленно так, с нажимом. Сначала «Ц» вывела, потом «А»… А сама при этом коленями его бока сжимает, да наклоняется все ниже, шепча: «Тепло ли тебе, дедушка? Ой, то есть, батюшка?».

Царь уже и про налоги забыл, и про дьяка, и как его зовут. Лежит, дышит как паровоз, в подушку вцепился.

– Пишешь… – хрипит, – «Любовь»?

– Мимо! – хихикает Ивана. – Пишу: «Казна пуста, пора на пенсию».

Царь дернулся, обернуться хочет, а Ивана ему ладошкой глаза закрыла:

– Рано «воскресать», Величество. Мы еще до «сладкого десерта» не дошли.

Тут она достает павлинье перо и начинает ему пятки щекотать, одновременно на ухо старинные заговоры на мужскую силу нашептывать (половина слов из которых – просто ласковые ругательства). Царь уже не знает, то ли ему смеяться, то ли ее за косу к себе притягивать, то ли в пляс пускаться.

– Все! – возопил государь, вскакивая с кровати в одних подштанниках, расшитых жемчугом. – Сдаюсь! Забирай свои указы, забирай принца, забирай воеводу! Ты не Дурочка, ты – оружие массового поражения!

Ивана поклонилась, сарафан одернула:

– Ну вот и славно. А говорил – кремень…

Вернулась она в деревню на царской карете. Принц ее на пороге ждет, ревнует, мечом калитку рубит. Ивана подошла, обняла его сзади, руки под кафтан запустила:

– Ну-ну, соколик, не шуми.

Принц ее подхватил на руки:

– Где была, Дурочка моя?

– Да так, – отвечает Ивана, расплетая косу и лукаво прищуриваясь, – государственную важность своего положения подтверждала.

И жили они долго и счастливо. Сестры замуж так и не вышли – слишком много думали, а Иванушка горя не знала. Ведь пока мир спорит о великом, Ивана точно знает: если быть достаточно «дурочкой», то любая сказка превращается в быль, а любая заноза – в повод для очень долгого и приятного знакомства.

*

Это опять я, баронесса. Хочешь узнать, что произошло, когда я решила смешать все флаконы в один коктейль, и почему после этого из моего замка вылетел рой золотых бабочек, несущих на своих крыльях отрывки наших самых смелых снов?