Читать книгу Jäger: безликий охотник на тени. Голос из прошлого - Людмила Алмазова - Страница 4

Она стояла под фонарём на Патриарших, но свет её не касался. Не потому, что избегал – а потому, что она сама была светом, но обратной стороной. Не тьмой, а чем-то вроде негатива фотографии: белое стало чёрным, чёрное – прозрачным.

– Ты ещё не понял? – голос тени напоминал звук разбитого стекла, собранного в ладони. – Ты собираешь их боль, но куда её деваешь?

Jäger молчал. Он никогда не отвечал теням. Они приходили, отдавали своё горе, уходили – легче, свободнее, почти исцелённые.

– Ты не спрашиваешь, – продолжила тень, – почему я не прошу тебя забрать моё? Потому что моя боль – не моя. Она – твоя.

И тогда тень протянула руки – и Jäger впервые увидел. Не образ, не память – а правду. В её ладонях лежал город, но не Москва, а та, что была до: с деревянными домами, с церквями, которых больше нет, с рекой, текущей там, где теперь асфальт. И на мосту стоял он – но не охотник, а человек. С лицом, с именем, с жизнью. С тенью.

– Ты потерял её тогда, – прошептала тень. – А теперь собираешь чужие, чтобы заполнить пустоту в себе. Но чужая боль не становится твоей. Она становится грузом. И однажды он раздавит тебя – и из тебя родится новая тень, самая страшная из всех. Тень, угрожающая миру людей, миру теней… самому времени и пространству.

Фонарь погас. Тень исчезла. Но в ладонях Jäger осталась лёгкость – та самая, которую он обычно дарил другим. И холод. Холод правды, которую он так долго избегал.

Нет, он не просто «собиратель боли» – это было бы слишком просто. Он возничий между мирами, перевозчик душ, потерянных в азарте, отчаянии, иллюзиях…

Дом Пашкова, вид на Кремль, – там он забирал тех, кто проиграл власть. Неглинная улица, когда она ещё была рекой, – там садились те, кто проиграл любовь. Лобное место – те, кто проиграл душу… В этих «эхо-точках» – местах, где его экипаж останавливался, он слышал не голос, а её шаги, запах её духов (полыни и воска), чувствовал, как кто-то садится в ландо3. Он всегда резко оборачивался – но никого…

Охотник не помнил, когда началось всё это. Лишь помнил, что очнулся в пепелище, где сейчас пересекаются Никитские переулки. Воздух душил гарью и криками. Над головой горело багровое зарево – Земляной город пылал4.

Его первые воспоминания были не словами, а ощущениями: холод металла у бедра – нож в ножнах с полустёртым знаком: три капли, сливающиеся в реку. Вкус пепла на губах. Шёпот в голове: «Найди дверь. Закрой её».

Он не помнил своего имени и не знал, кто он. Но тени видел ясно. Они скользили между обгоревшими избами, собирая страх и боль, как росу.

Одна из теней, с глазами, как угольные проталины, остановилась и сказала: «Ты – ключ. Ты – замок. Ты – тот, кто не даст им выйти».

Так началось его служение.

В который раз Jäger приходил на Кузнецкий Мост, в полночь, когда современный асфальт «просвечивает» в прошлое. Стоял там, куда раньше подъезжал на экипаже. Он слышал не голос, а стук копыт по брусчатке, которых нет. И снова тот шёпот из клубящегося тумана: «Почему ты не пришёл? Я ждала у экипажа. Кости уже бросили, а тебя не было…».

Мысль пронзила лезвием стилета: она была среди тех, кого он должен был увезти, но опоздал – и она исчезла в другом измерении одна. В «зал зелёного сукна», который до сих пор существует как параллельная реальность города, Охотник «проваливался», когда забирал боль у тени игрока-наркомана или одержимого азартом. Там вечный полумрак отдавал старыми деньгами и страхом. И во снах или обрывках чужих воспоминаний – там, за одним из столов – сидит её тень. Она бросает кости, и на них выпадает дата: 1612. Её голос доносится сквозь шум несуществующих голосов: «Ты обещал быть моим возничим. Ты обещал отвезти меня туда, где время останавливается. Но выбрал других…».

Каждая тень, чью боль он забирает, иногда «отдаёт» ему обрывок своей памяти. И в одном из таких чужих воспоминаний – он видит себя со стороны: как стоит у повозки на Кузнецком, как к нему подходит красивая молодая особа в плаще с капюшоном. Её глаза полны слёз, голос дрожит: «После игры отвези меня не домой. Отвези туда, где нет проигрышей». Он кивает. Но тут появляется пьяный господин в длинном парчовом камзоле, и принимается кричать, требовать везти его немедленно, а не то… По какой воле, чьей судьбы он подчинился, оставив женщину стоять под дождём. Успел только крикнуть: «Ждите меня в игорном доме, я – скоро!». А когда вернулся – её нигде не было…

Сегодня Jäger встречался с тенью бывшего игрока. Та обещала поведать ему важную информацию за кусочек человеческой энергии. Тощая тень спустилась откуда-то с крыши, спрыгнула словно чёрная кошка.

– Я видел её там… Она сидит у окна и смотрит на дорогу. Ждёт, что появится экипаж. Но он никогда не приезжает. Потому что возничий слишком занят, возит других, – с ядовитой ухмылкой проскрипел фантом.

– Ты лжёшь, рваный кусок мрака! Я бываю в «зале зелёного сукна» не реже одного раза в неделю. Её там нет! – от ярости Jäger даже ощутил биение собственного сердца, что было редкостью. «У вас, голубчик, соматопсихическая деперсонализация – утрата ощущения своего тела и его функций. Нарушение всех видов чувствительности, потеря чувства насыщения и других базовых потребностей», – такой диагноз поставила ему тень старого профессора, который умер в 2019 году из-за стремительно распространившейся по миру инфекции. Jäger не однажды был свидетелем смертельного мора: чума, чёрная оспа, холера, чахотка…

– Тише, тише, – испуганно сгорбилась тень игрока. Ты попадаешь не в тот теневой мир, не в ту параллельность, где ждёт она.

– Как попасть туда? – охотник заскрежетал зубами. Реально ли или скрежет выпал из его памяти, как из мусорного бака.

– А где обещанная доза жизни? – в угольно-чёрных глазах тени появился дьявольский блеск.

«Пустотник», – уверенно вычислил Jäger.

Jäger давно уяснил – тени, что цепляются за этот мир, подобны ранам на полотне реальности. Но природа этих ран – разная. Есть Тени-Скорбные. Они – эхо недоплаканных слёз, невысказанных слов, оборвавшихся на полпути жизней. Они не живут – они длятся, застряв в петле собственной боли. Как надтреснутая пластинка, вечно прокручивающая один и тот же миг разлуки, предательства, неслучившегося «прости». Они опасны лишь для самих себя, ибо их страдание – стена, через которую не пробиться свету забвения, утешения или перерождения. За такими Jäger не охотится. Он проходит мимо, и в его безликой пустоте на миг отзывается знакомое эхо. Иногда он даже пытается… указать путь. Не словом – ибо слов у него нет, – а тишиной, направленной в ту сторону, где пелена тоньше. Но Скорбные редко слышат. Их боль громче.

А есть другие.

Пустотники или Морочники. Они не просто страдают – они жаждут. Их пустота не пассивна, она агрессивна и ненасытна. Они поняли, что боль можно не только терпеть, но и кормить ею свою угасающую сущность. А лучшая пища – чужая жизнь, чужие страдания, чужие слёзы. Они становятся хищниками в мире теней. Подкрадываются к людям: одиноким, отчаявшимся, к тем, чья собственная аура истончилась. Они не убивают сразу – они отравляют, нашептывают, насылают кошмары, медленно высасывая волю, энергию, саму краску из мира жертвы. От них остаётся лишь бледная, опустошённая оболочка, готовая сама стать новой тенью.

И вот с ними у Jäger – древний, негласный договор. Он не «помогает» тварям в привычном смысле. Он – охотник. Но его охота обретает смысл, когда он видит, как Пустотник готовится к пиршеству. Это не миссия, данная свыше. Это инстинкт, высеченный в самой природе Jäger, будто кто-то давным-давно вложил в него этот закон: там, где тень превращается в хищника для живых, – быть настоящей охоте. Он не защитник в сияющих доспехах. Он – буря, обрушивающаяся из глубин переулка. Он – тишина, которая наступает перед щелчком капкана. Он приходит не по зову, а по запаху – запаху чужого, агрессивного страдания, смешанного со сладковатым душком разлагающейся души. Его появление – это не спасение, а изъятие. Он не побеждает Морочника в честном бою. Он делает то, на что создан: поглощает поглотителя, растворяя хищную тень в своей собственной, – бесконечно большей и древнейшей тьме. Это не добро в борьбе со злом. Это более древний, безличный порядок, восстанавливающий хрупкий баланс между миром живых и миром застрявших.

После такого «акта» он становится тяжелее. В его безликой пустоте плещется новый вихрь отчаяния и злобы, которые ему предстоит перемолоть в себе, как жернова перемалывают зерно. И где-то в этом хаосе, среди вскриков поглощённого Пустотника, он снова надеется уловить обрывок… её голоса. Потому что, возможно, когда-то и он должен был кого-то защитить. И не успел. «Почему ты не пришёл?» – этот вопрос теперь звучит для него с двойной силой. Он приходит теперь к другим. Но к ней – так и не смог.

Jäger достал из кармана кожаных штанов флакон. На хрупком теле склянки отчётливо виднелась гравировка на латинице A.D.5Внутри флакона светилась драгоценная субстанция человеческой жизни. Jäger не ворует и не высасывает её из живых существ. Он принимает дар или собирает излишки, как сборщик дождевой воды или солнечного света. Его метод минимально инвазивный и почти незаметный. В арсенале охотника было немало флаконов с подписями. Этикетки свидетельствовали о качестве собранной субстанции:

«Роса слёз» собиралась в моменты сильного, но очищающего эмоционального всплеска (не депрессии, а именно катарсиса) – когда человек плачет от облегчения, от радости встречи, от прощения – в воздухе конденсируются чистые капли энергии. Jäger может провести рукой (или просто присутствием) рядом и уловить эти «слезинки света» в свой флакон. Это редкий и ценный «сорт».

«Избыток радости» – добыт в местах искреннего, беззаботного веселья – детская площадка на закате, тихий смех влюблённых на скамейке, общий порыв восторга на концерте – образуются излишки светлой энергии. Jäger, стоя в тени, может направить флакон, и он, как вакуумная колба, втянет в себя эти золотистые искорки, которые всё равно рассеялись бы в эфире. Никто не станет беднее, он собрал лишь то, что улетучивалось.

«Добровольный обмен» Jäger собирал редко. Энергия такого качества – эксклюзивный «товар». Её обладатели были такие, как Лиза Елагина – люди, балансирующие на грани миров; кто мог видеть… И тогда охотник предлагал сделку: «Дай мне каплю своей печали (или гнева), и я унесу её с собой». Человек чувствовал облегчение, а Jäger уносил сгусток тяжёлой эмоции, преобразуя его в нейтральную, но редкого «вкуса» энергию.

Пустотник не был похож на Скорбную тень. Он был плотнее. Его форма не струилась, а колыхалась, как маслянистое пятно на воде. В его «глубине» мерцали жадные, холодные искорки – подобие глаз. Он парил над невидимым разломом брусчатки, откуда тянуло запахом сырой земли и тления.

– Ну что, Охотник? Принёс плату? – повторил Пустотник. Его голос стал похож на шелест сухих крыльев насекомых, ползающих по пергаменту.

Jäger молча протянул старинный пузырёк с каучуковой пробкой. Это была «роса слёз» – энергия редкой чистоты, собранная у больничного окна, где старик плакал, узнав, что его внук выжил после операции. Пустотник замер. Вся его маслянистая сущность напряглась, потянувшись к «дозе». В воздухе запахло кислой сладостью.

– Дай… – прошипела тень игрока.

Jäger поднял флакон на уровень того, что можно было считать лицом Пустотника. Затем – резким, точным движением открыл пробку. Раздался тихий хлопок, будто лопнул мыльный пузырь – хрустальная темница выпустила наружу заключённый в ней свет. Но это был не ослепительный всплеск. Энергия, лишённая сосуда, повела себя как жидкий дым – тяжёлый, сияющий, невероятно притягательный. Она повисла в воздухе плотной, переливающейся каплей.

И тогда Пустотник набросился.

Это не было питьём. Это было поглощение. Его теневая форма распахнулась, как пасть, и втянула сияющую каплю внутрь себя. На мгновение вся его тёмная сущность просветлилась изнутри – проявились мерзкие, пульсирующие сосуды, скелет из окаменевшего страха. Он конвульсировал, издавая звуки, похожие на чавканье и хриплый стон одновременно.

Затем свет погас, поглощённый тьмой. Пустотник стал ещё плотнее, темнее. От него теперь веяло не просто сыростью, а сытостью и новой, опасной силой. Он медленно повернул свои искорки-глаза к Jäger.

– Хороший товар… – прошипел он, и в его голосе теперь звучала отвратительная благодарность хищника, которого накормили. – Теперь слушай. Та, чей голос ты слышишь и тень, что ищешь… Она не просто ждала… а ты её предал.

– Как попасть в нужное мне измерение? – на лице Охотника не дрогнул ни один мускул. – Отвечай или, клянусь, от тебя останется одна лишь пыль, которой я удобрю ближайшую клумбу.

– Ты сам знаешь. Перестань забирать нашу боль. Возьми свою. И экипаж придёт сам, – Пустотник ощерил чёрные гнилые зубы.

Jäger снова задумался: сделка напоминала ему, в каком опасном мире он находится и какую «валюту» использует. Вдруг послышался стук копыт лошади – из утреннего тумана вынырнул серый ландо. Кучерское место пустовало, а дверца была открыта. Он услышал голос, который ждал, быть может, четыреста лет:

– Ну что, возничий? Поехали наконец туда, где время остановилось?..

Турист, молодой мужчина, случайно стал свидетелем этой зловещей сцены. Спрятавшись за углом дома, он наблюдал как фигура в богатом старинном костюме охотника садится на место кучера; как экипаж трогается и растворяется в утреннем тумане, словно наваждение. Очевидец был не простым туристом, а посвящённым алтайским шаманом, способным видеть сверхъестественное. Он не ожидал, что во время ночной экскурсии по Москве встретит кёрмёс6. И где? В самом сердце столицы! Парень вжался в холодный гранит здания и мысленно шептал молитву главному божеству Алтая: «Ульгень-батюшка, защити». Когда любопытство выгнало кама7 из укрытия, он поднял с брусчатки старую игральную кость с цифрой шесть…