Читать книгу «Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха - Оксана Киянская, О. И. Киянская - Страница 11

Завистливым современникам Муравьев-Апостол казался, по его собственным словам, «любимцем счастия» [Державин 1871, с. 298]. Первый прорыв в его карьере случился в начале 1790‐х годов: он, «любезник и красавец» [Вигель 2003b, с. 976], был приглашен ко двору императрицы Екатерины II.

О начинающем литераторе императрице, по-видимому, рассказал Михаил Муравьев. К началу 1790‐х годов Михаил Никитич был уже учителем великих князей Александра и Константина, учил русскому языку и принцессу Луизу-Марию-Августу Баденскую, будущую Елизавету Алексеевну, жену Александра I [Бокова, Данилова 1999, с. 166; Трошина 2007, с. 21]. Михаил Муравьев был многим обязан отцу Ивана Матвеевича, давшему пристанище и фактически вырастившему его собственного отца, Никиту Артамоновича [Муравьев 1994, с. 36].

При дворе Иван Матвеевич пошел по стопам двоюродного брата: стал воспитателем великого князя Константина Павловича, а затем, когда Константин женился, был произведен в камергеры к великому князю и «награжден 6000 рублями и ежегодным по смерть пенсионом по 2000 рублей» [Трошина 2007, с. 22].

Российская придворная жизнь конца века определялась, как известно, конфликтом стареющей государыни с ее взрослым наследником, цесаревичем Павлом Петровичем. Иван Матвеевич же сумел поладить и с государыней, и с ненавидимым ею наследником. И при этом Муравьев пользовался доверием великого князя Александра Павловича: сын воспитателя, декабрист Матвей, «помнил у своего отца целую кипу писем великого князя к нему» [Якушкин 1886, с. 152].

Матвей рассказывал в мемуарах историю о том, как, назначенный Екатериной «дежурным кавалером» при великом князе Константине, Муравьев не воспротивился желанию подопечного устроить полковое учение случайно встреченному гвардейскому полку – при том, что «кавалерам предписано было государынею не допускать ее внуков вмешиваться в дела гвардейских полков». Иван Матвеевич получил замечание от начальства и ждал изъявления недовольства от самой государыни. Но цесаревич Павел, подходя к Ивану Матвеевичу, три раза коснулся «рукою до паркета»: «Благодарю, что вы не хотите сделать из моих сыновей пустых людей» [Муравьев-Апостол 1922, с. 18]. Муравьев все рассчитал правильно: дело происходило в 1796 г., императрица вскоре умерла, а цесаревич, ставший императором, не забыл про него. Сыновьям же Иван Матвеевич впоследствии объяснял, что с воцарением Павла в России совершился «громадный переворот» [Муравьев-Апостол 1922, с. 21].

Н. К. Шильдер считал, что «новое царствование», царствование императора Павла, «с первых же дней сделалось отрицанием предыдущего»; «с поразительной поспешностью» Павел принялся за «“подвиг” исцеления России». По мнению крупного сановника Ивана Дмитриева, «восшествие на престол преемника Екатерины» было ознаменовано «крутыми поворотами во всех частях государственного управления» [Шильдер 1901, с. 293, 294, 295].

Конечно, и внутренняя, и внешняя политика Павла не были вовсе бессмысленными: они диктовались обстоятельствами – в той мере, в какой их понимал сам Павел. Но высшим чиновникам и придворным при новом царе было крайне неуютно: император не выносил, когда ему давали советы, требовал беспрекословного исполнения приказов, был вспыльчив, «его гнев или милость, благосклонность или раздражение проистекали из одного лишь минутного каприза» [Виже-Либрен 2004, с. 75]. По мнению же А. Рамбо, «природа» одарила Павла I «умом и дарованиями, но характер его сделался строптивым от обстоятельств». Император не был жесток, но был непредсказуем: «Он столь же быстро наказывал, как и награждал» [Рамбо 1994, с. 325].