Читать книгу «Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха - Оксана Киянская, О. И. Киянская - Страница 16

Согласно мнению исследователей, на новых должностях Иван Муравьев-Апостол «проявил себя как независимый и умный полемист, боровшийся против рутины и косности» [Трошина 2007, с. 125]. Эта характеристика верна лишь отчасти. Став сенатором в 57 лет, Иван Матвеевич – европейски образованный человек, известный писатель, бывший дипломат – не был сторонником насаждавшегося в России середины 1820‐х годов обскурантизма. Но его борьба «против рутины и косности» была очень осторожной: мнения свои он выражал, согласуясь с раскладом политических сил, успешно лавируя между разными политическими группами.

Сохранилось несколько служебных записок, которые Иван Матвеевич подавал по должности.

Одна из них касалась обсуждавшегося в Главном правлении училищ вопроса, следует ли запретить университетским профессорам в обход обычной цензуры получать иностранные книги; право это профессорам было дано императорскими указами. Обсуждение возникло на мрачном общественно-политическом фоне: в это же время Главное правление обсуждало новый цензурный устав. «Цель нового устава заключалась… в противодействии пагубному духу времени, выразившемуся в политических потрясениях Европы, обнаруживших сильное влияние и на общественное мнение, и на литературу» [Сухомлинов 1889, с. 462].

Александр I не успел подписать новый устав. Выработанные Главным правлением положения легли в основу аналогичного документа, подписанного в 1826 г. уже Николаем I; устав 1826 г. получил название «чугунный».

При обсуждении вопроса о профессорах и книгах Иван Матвеевич проявил либерализм: заявил, что этим запрещением проблема распространения в России «худых» иностранных книг все равно решена не будет. Запрет только оскорбит профессоров: «Сколько оскорбительно должно быть для них подозрение, скрывающиеся в мере предосторожности, явно противу их предпринимаемой, об этом нечего и говорить. Но я прибавить к тому должен, что после этого ни один профессор не останется у нас, да и не может остаться».

Кроме того, по словам Ивана Матвеевича, книги нужны профессорам для работы, профессор «должен беспрестанно следовать за успехами науки своей, взором обнимая весь ход ее. Ему непременно нужно знать о вновь открытых истинах, даже о новых заблуждениях ума, и в этом одном отношении гражданин мира, ему не может быть чуждо ничего, касающиеся до цели жизни его, ни в Калькутте, ни в Филадельфии» [Сухомлинов 1889, с. 485, 486].

Но запрету выписывать книги воспротивился не только Иван Матвеевич.

Так, эмигрировавший из революционной Франции и явно не сочувствующий либералам граф Иван Лаваль, тесть декабриста Сергея Трубецкого, тоже предложил доверять профессорам: «Полагаясь на благоразумие профессоров наших в воспитании юности, не будет ли противоречия в сей доверенности, если мы их поставим наравне с учениками в выборе книг для чтения?» Резко против высказался и попечитель Дерптского учебного округа граф Карл Ливен: «Не позволять ученому пользоваться книгами по своей специальности потому только, что между ними есть опасные или кажущиеся опасными, значило бы то же, что запретить плотнику или столяру употребление топора, потому что им можно разрубить голову другому» [Сухомлинов 1889, с. 483, 481].

Выступая против «запретительной» меры, Иван Матвеевич ничем не рисковал: он был не один, за него были императорские указы, в итоге Главное управление училищ запрета не поддержало. Но об «особом» мнении Ивана Матвеевича по главному вопросу – вопросу о новом цензурном уставе – исследователи ничего не знают. По-видимому, устав он поддержал.

Еще одна дошедшая до нас служебная записка Ивана Матвеевича называлась «О преподавании философии». Она связана с инициативой известного обскуранта Михаила Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, запретить в России преподавание философии. По мнению Магницкого, философия, под которой понимался весь комплекс социальных и политических наук, противоречит Священному Писанию и ведет к возникновению вольнодумства. В 1823 г. он направил министру духовных дел и народного просвещения князю Александру Голицыну две записки соответствующего содержания. «Нет никакого способа преподавать философию не только согласно с учением веры, ниже безвредно для него», «я по совести почитаю долгом испрашивать, чтобы у нас повсеместно прекращено было преподавание философии как умозрительной, так нравственной и гибельной отрасли сей последней – права естественного», «дело состоит в том: как поставить предел преподаванию наук философских, политических и исторических», – писал Магницкий Голицыну [Емельянов 2014, с. 269, 270].

Записки Магницкого рассматривались уже при новом министре, Александре Шишкове. От каждого из членов Главного правления училищ требовалось письменное заключение. Иван Матвеевич написал, что «злоупотребление философией не доказывает, чтобы употребление оной было бесполезно: напротив того, здравая философия есть надежный оплот против нападений лжемудрия». Его «мнение» состояло в том, что следует «наблюдать над образом преподавания философских наук, а не останавливать их, наблюдение наше должно быть отеческое, а не полицейское, ибо сие последнее в науках никогда ничего доброго не производило». Но при этом Иван Матвеевич проявил осторожность: «Желал бы я, чтобы философия преподавалася у нас не на русском, а на латинском языке», – писал он [Муравьев-Апостол 2002, с. 183, 186, 187].

Мнение Ивана Матвеевича оказалось не самым радикальным. Так, попечитель Харьковского учебного округа Алексей Перовский заявлял, что в случае если философия будет изгнана из университетов, «грубое невежество заступит у нас место просвещению». Предложение Магницкого он уподоблял желанию отделить Россию от остального мира «китайскою стеною», ввести в ней «испанскую инквизицию 16 столетия». А мореплаватель Иван Крузенштерн и вовсе утверждал, что «учение философии есть не что иное, как благотворное руководство к должному употреблению данного нам от Бога разума». Предложение Магницкого Крузенштерн назвал «несообразным» цели воспитания юношества, мореплаватель заявлял, что оно «принято быть не может» [Емельянов 2014, с. 273–274].

Главное правление училищ сочло, что «курс философских наук» «необходим в наших высших учебных заведениях», преподавание этого курса следует только «очистить» «от нелепостей новейших философов». Курс философии, по мнению правления, следовало построить «на истинах христианского учения», сообразно «с правилами монархического правления». Идея же преподавать философию на латыни принята не была [Емельянов 2014, с. 280].

Пожалуй, самым громким делом, в обсуждении которого Иван Муравьев-Апостол принял участие, было «дело Госнера». Книга католического проповедника Иоганна Евангелисты Госнера «Дух жизни и учения Иисуса Христа в Новом Завете. Евангелие от Матфея» стала в мае 1824 г. поводом для отставки министра Голицына. Отставка эта была следствием сложных интриг, инициированных врагом Голицына при дворе графом Аракчеевым и Санкт-Петербургским митрополитом Серафимом. Антиголицынскую интригу поддержал и обскурант Магницкий.

Книга Госнера была переведена на русский язык и – с одобрения светской цензуры, находившейся в ведении Голицына, – печаталась в типографии Николая Греча. Но она так и не вышла в свет и рукопись ее не сохранилась; от нее осталось лишь несколько фрагментов. Судя по ним, в основе религиозных воззрений пастора лежала вполне традиционная для мистиков «идея о том, что человек при жизни может соединиться с Иисусом Христом». Госнер утверждал: «Истинно говорю вам, все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне. Точно так будет со всеми наружными церквами и великолепными храмами, со всяким богослужением и со всеми пышными обрядами, отвергающими Христа живого и соделывающими его ненужным», «тогда откроется истинная православная кафолическая церковь, которая соберет всех народов, языков и стран небесных. Тогда видно будет, кто к ней принадлежит».

«Ясных рецептов к спасению души Госнер не предлагал, но указывал, что этому не помогут механическое хождение в церковь, телесное исполнение церковных обрядов, наружное богопочитание, длинные устные молитвы», «он прямо заявлял, что христианин, не сделавшийся “чадом Божьим”, стал слугой сатаны» [Кондаков 2005, с. 270–271, 280].

В результате интриги книга попала в руки Александра I и была признана вредной и для православия, и для государственной власти (см. об этом ниже). Место Голицына занял Александр Шишков, сторонник Аракчеева. Госнера выслали из России. Под суд попали и Греч, и пропустивший книгу цензор Александр Бируков, и начальник департамента народного просвещения в министерстве Голицына Василий Попов, «поправлявший» перевод книги Госнера. При этом дело Попова рассматривал Сенат – высшая судебная инстанция России. Сенаторы были склонны признать вину Попова, Иван Матвеевич, напротив, заявлял о его невиновности – и мнение выразил письменно.

В Попове Муравьев-Апостол не увидел «умышленного преступника», поскольку цензуру книга прошла до того, как чиновник взялся «поправлять» ее слог, от оригинала его правка не отступала, а закона или даже предписания, «возбраняющего директорам народного просвещения» редактировать книги, не существовало [Муравьев-Апостол 2002, с. 176–180].

Иван Матвеевич совершил смелый поступок: его мнение резко отличалось от мнения и всесильного Аракчеева, и Шишкова. Шишков в письме к Аракчееву обвинял Муравьева-Апостола в распространение «духа», «которым надеются потрясти и разрушить всякую связь обществ и всякую власть и законы», видел в словах сенатора «попрание» «не токмо законов», но и «здравого рассудка» [Шишков 1870а, с. 241].

Министр опровергал Ивана Матвеевича не только в письмах, но и в Сенате, и на заседаниях Государственного совета. Но осудить Попова не удалось: в итоге и он, и Бируков, и Греч были оправданы.

И в данном случае Муравьев-Апостол снова рассчитал все правильно: Голицын лишился министерского поста, однако не потерял доверие императора. Александр I доверял Аракчееву, но был далек от того, чтобы во всем поддерживать Шишкова. Новый министр «приходил в отчаяние, видя, что государь не принимает никаких мер к спасению тронов и алтарей и к преследованию книг и книжонок, на которые обращались громы его мрачных докладов» [Никитенко 1955, с. 554].

Александр I, согласно мемуарам Греча, «дал знать Муравьеву под рукой, чтоб он в такое‐то утро был в такой‐то аллее Каменного острова, где Александр Павлович часто прогуливался. <…> В назначенное утро (это было в августе 1825 года) он встретился, будто невзначай, с Муравьевым, сел с ним на скамью, стал говорить о Сенате и спросил, какие важные дела производились у них недавно. Муравьев исчислил их и в том числе назвал дело Попова. Император пожелал узнать подробности, и Муравьев рассказал все откровенно, смело и справедливо. Александр поблагодарил его, но не изъявил своего мнения. Вскоре потом уехал он в Таганрог, где судьба положила предел дням его» [Греч 1886, с. 321–322].

По воспоминаниям же цензора Александра Никитенко, после того как Шишков рассказал императору о мнении Ивана Матвеевича, «государь выслушал его благосклонно, а между тем тайком позвал к себе Муравьева и благодарил за защиту Попова» [Никитенко 2005, с. 77].

Подавая мнение о невиновности Попова, Иван Матвеевич оставлял себе путь к отступлению – на тот случай, если обстоятельства сложатся не так, как ему бы хотелось. Рассуждая о Попове, он не ставил под сомнение «зловредность» книги Госнера. Попов же, «директор департамента народного просвещения, занимавшийся поправлением такого рода книги, чрез одно уже обличает себя человеком, совершенно неспособным к тому месту, которое он занимал», – утверждал сенатор [МуравьевАпостол 2002, с. 180].

«Либеральные» выступления Муравьева-Апостола в Сенате и Главном правлении училищ породили в конце 1825 г. слух, что Иван Матвеевич перед 14 декабря обещал столичным заговорщикам поддержку [Бестужев 1926, c. 61, 68]. Слух этот дошел и до нового императора. Еще до получения известия о восстании Черниговского полка новый император, Николай I, писал брату Константину, что на сенатора Муравьева-Апостола «падает подозрение» [Междуцарствие 1926, с. 169]. Но подозрение это не подтвердилось. Такого обещания не могло быть в принципе: выступать против императорской власти – по крайней мере до того, как заговорщики одержали бы полную победу, – Иван Матвеевич никогда бы не рискнул.

И не случись катастрофы 1825–1826 гг., уделом Ивана Муравьева-Апостола была бы жизнь опытного и осторожного сенатора, который мог, конечно, спорить и не соглашаться с себе подобными, но во всех служебных делах ориентировался на высшее начальство.