Читать книгу «Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха - Оксана Киянская, О. И. Киянская - Страница 6

Дед декабристов Муравьевых-Апостолов, Матвей Артамонович Муравьев (старший), родился в 1711 г. и смутно помнил время, когда император Петр I, посещая Кронштадт, «всегда квартиру имел» у его деда по матери Петра Островского [Муравьев 1994, с. 8].

Окончивший службу генерал-майором, Матвей Артамонович оставил мемуары, из которых следует: он был резким, неуживчивым – и в то же время простодушным человеком. По-видимому, обладавший в молодости незаурядной физической силой, в ходе ссоры он мог вспылить, вступить в драку с обидчиком и бить противника «кулаками по щекам» до тех пор, пока сам не уставал от этого занятия [Муравьев 1995, с. 30].

Матвей Артамонович был талантлив; его математические способности проявились еще в детстве. Вместе со старшим братом Федором он сначала учился дома: братья обучались «грамоте и у пленников шведских по-немецки», затем мать отдала их учиться математике у «штурманского ученика». Учеба шла успешно: братья «выучили в три месяца» арифметику, геометрию и тригонометрию, «плоскую навигацию» и черчение планов. В Кронштадте братья посещали Штурманскую школу, а в 15 лет Матвей Артамонович изъявил желание учиться в Инженерной школе в столице, которую благополучно окончил за два месяца [Муравьев 1994, с. 8].

В службу 17‐летний Матвей Муравьев вступил в 1728 г., в кратковременное правление юного Петра II. Расцвет же его военной и инженерной деятельности пришелся на времена императрицы Елизаветы Петровны [РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21об.].

Муравьев участвовал в русско-шведской войне 1741–1743 гг. и в Семилетней войне, занимался топографической съемкой и составлением карт, ремонтировал Петропавловскую крепость, развивал российское судоходство: строил шлюзы и обустраивал пороги [Якушкина, Якушкин 1995].

К своей военной деятельности он относился с юмором. О неудачном для российской армии сражении при Цорндорфе, например, он рассказывал в мемуарах следующее: и русские, и прусские солдаты разбились «по кучкам, где два, и три или и десять человек и палили ис пушек всякой, кому куда вздумалось». Кроме того, «надев на себя белые полатенцы чрез плечо и перевязав так, как шарфы», солдаты «бегали повсюду мертвецки пьяны». Матвей Артамонович попытался поговорить с одной такого рода «артелью» из русских солдат. «Оне мне налили стакан и дали, бранив: “Пей, такая твоя мать”. Я ж им сказал: “Что вы, ребята, делаете? Видети ли вы, от неприятеля вся наша армия уже разсеяна?” То они сказали мне: “Будь ты нам командир, поведи нас”. И я, вынев свою шпагу, повел их в то место, где стоял при пушках неприятель, говоря: “Пойдем и отоймем у них пушки”. Оне, послушав меня, пошли, а и я яко предводитель поехал вперед против своего фронта. Вдруг же оглянулся назад, уже и никого нет. Благодарил тогда я Бога, что избавился от таких пьяных» [Муравьев 1994, с. 45].

Через 31 год после начала службы, в 1759 г., Муравьев стал бригадиром, еще несколько лет спустя – генерал-майором [Муравьев 1994, с. 47; РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21 об].

Матвей Артамонович рос в чинах медленно: был правдолюбом, не брал взяток и везде старался искоренять лихоимство. Когда на одном из мест его службы ему попытались «приносить… империалы, червонцы и рубли», он приказал выпороть взяткодателей, «дабы оне бросили свою привычку» [Муравьев 1995, с. 57–58]. С начальством он тоже не ладил: в 1753 г. его выслал из Петербурга управлявший всей армейской инженерной частью инженер-генерал Абрам Ганнибал. По мнению Муравьева, виною всему были клеветнические измышления врагов и «азиацкая кровь» Ганнибала [Муравьев 1994, с. 38].

Попытки борьбы с коррупцией и нелады с начальством приводили к тому, что Муравьев постоянно был «гоним» «за правду и ревность». Матвей Артамонович объяснял в мемуарах, что, ставя преграды разного рода мздоимцам, видел себя «искоренителем всяких неправд», движимым «любовью к отечеству». Правда, мнение сановников о его «разоблачительной» деятельности было другим: «Собака де лежит на сене, сама не ест и никому не дает» [Муравьев 1994, с. 46, 48].

В Боровичском уезде Новгородской губернии у Муравьева было имение – усадьба Устье, располагавшаяся «на левом берегу реки Мсты и речки Крупы и на правом ручья Безымянного, и по обе стороны большой дороги, лежащей из города Боровичи в город Валдай» [Игнатьев 2017, с. 29].

Имение образовалось вокруг хутора, который Матвей Артамонович в мемуарах иронически именовал «Гоф-Аратчиной» и «Версалией». На самом деле местность эта называлась, по-видимому, Радчино; одно из «народных» ее названий – Муравьево. Поначалу это было «пустое место», которое Матвей Артамонович принял в наследство, «уступя… все жилое» своим братьям. Но вскорости там был построен дом «в четыре каморы» «за шездесят рублей», прикуплены соседние земли и, по-видимому, крепостные крестьяне [Муравьев 1994, с. 36, 57]. В конце XVIII в. Устье состояло из семи дворов, в которых проживало 25 крестьян обоего пола. Под усадьбу была занята одна десятина, под пашню – 95, под покосы – 6 десятин. Еще 11 десятин числились как «неудобные» для сельскохозяйственных нужд места. Земля в усадьбе была плохо пригодной для земледелия, хлеб родился «средственно» [Игнатьев 2017, с. 30].

Рассуждая о своем взрослении, Матвей Артамонович рассказывал, как родственник привел его, совсем еще юношу, в «непотребный» дом, где напоил «мало-помалу пьяна». О том, что случилось потом, Матвей Артамонович помнил всю жизнь: «Вышли ласкательницы, стали тут же делать кампанию. Я ж, как узнал падение Адамово, бежал оттуда… плача и рыдая, драл свои волосы, шпагу бил, что в побеге моем мешала. Хто сие произшествие видел, думали обо мне, что я взбесился. Согрешил я тогда и преступил заповеди Божия» [Муравьев 1994, с. 12–13].

Но когда Матвей Артамонович стал взрослым, впечатления от такого рода «преступлений» у него явно притупились. В 1753 г. он едва не подрался на дуэли из-за «госпожи Катеринки», француженки, жены капитана, в чьей любви «искали щастия» несколько молодых офицеров [Муравьев 1994, с. 38]. А племянник Михаил Никитич в 1777 г. в письмах к отцу рассказывал, что «дядюшка Матвей Артамонович» «снаряжает свою Марью Гавриловну» замуж за «гарнизонного майора Рябова». Марья Гаврииловна, ехидно замечал Михаил Никитич, «выходит замуж под титулом племянницы» [Муравьев 1980, с. 322, 323, 336].

Исследователи, и в том числе В. Н. Топоров, справедливо считают Марью Гавриловну побочной дочерью Матвея Артамоновича [Топоров 2007, c. 322].

В 1762 г. Муравьев женился на Елене Петровне Апостол, внучке последнего избранного украинского гетмана Даниила Апостола. В брак он вступил по расчету: в мемуарах честно рассказал о том, что «никогда не хотел женитца, а старался… свою братию сколко‐нибудь поднять», но в разгар очередной борьбы с коррупционерами друзья «присоветовали» ему пойти на этот шаг. Не все родственники были довольны выбором Матвея Артамоновича: гетман и его потомство не принадлежали к русской знати, а следовательно, невеста была не ровня Муравьевым. Старший брат Федор, например, «попрекнул» его, «зачем женился на шинкарке». За Еленой приданого Матвей Артамонович не получил, «кроме платья на ее и серебра для убору ее ж». Невеста сама отказалась от приданого, посчитав, что оно нужнее младшей сестре. Жили супруги Муравьевы более чем скромно [Муравьев 1994, с. 36, 49, 50, 57].

Матвей Артамонович не прогадал: его жена оказалась «точно такого нраву», как и он сам, заботясь о ближних больше, чем о себе самой. Кроме того, Елена, по его собственным словам, была «разумная», «добродетельная», «притом богобоязливая». Мужу она «преподавала» дружеские советы, умела удерживать его «от горячности». Когда же во время путешествия к отцу Елены, Петру Даниловичу Апостолу, супругам пришлось переправляться через вышедшие из берегов реки, Елена не отпускала Матвея Артамоновича от себя, говоря: «Вместе умрем». «Вместо приданого ее я любил», «подобной для меня сыскать было не можно, в гонение ж моих нещастий утешала меня», – писал Муравьев в мемуарах [Муравьев 1994, с. 55, 49–50].

Жена Муравьева, судя по его мемуарам, рожала четыре раза. Двое детей родились мертвыми, а третий, сын Дмитрий, умер во младенчестве. После смерти Дмитрия Елена Муравьева «непрестанно крушилась и была в отчаянии, думала, что уже более у ней детей не будет». Однако Матвею Артамоновичу было видение: «Увидел… множество святых, и притом принесли ко мне младенца, сказали, вот тебе наследник». И жена забеременела в четвертый раз.

В октябре 1767 г., согласно мемуарам, Елена Муравьева, «разрешась от бремени, скончалась». «Этот удар мне великой был, даже что я и тогда несколко почувствовал разбитием параличной болезни, а сын мой после ее остался трех недель», – писал в мемуарах Матвей Артамонович. Таковы были обстоятельства появления на свет Ивана Матвеевича Муравьева, будущего отца декабристов. Крестной младенца Ивана стала Марья Гавриловна, возможная побочная дочь Матвея Артамоновича [Муравьев 1994, с. 62, 63, 55].

Известно, что отец нанимал сыну домашних учителей, а затем определил его «к професору Эльлеру для обучения языков и математики». В столичном пансионе знаменитого математика Леонарда Эйлера Иван «учился один с половиною год». Отец заботился о сыне: передавал ему деньги, карты и книги, навестил сына в Петербурге. Увидев Ивана, престарелый инженер «обрадовался, плакал со слезами, и, несколко пробыв, увидел невеликой успех в ево продолжаемых науках» [Муравьев 1980, с. 315, 264; Муравьев 1994, с. 68].

Возраст, прогрессирующая болезнь, долги, ссора с родственниками умершей жены, «обиды» от сильных мира сего заставили Муравьева «думать, кому поручить сына своего».

Выбор пал на богатое и знатное семейство Нарышкиных: «пришед в память» после очередного приступа болезни, он вспомнил «о добродетели блаженной и вечнодостойной памяти о Алене Александровне Нарышкиной, которая от Бога великою ограничена добродетелию». С Еленой Нарышкиной, урожденной Апраксиной, Муравьев и его жена были хорошо знакомы: Нарышкина «весьма любила» жену Матвея Артамоновича, поддерживала Муравьевых в их бедствиях. В мемуарах Муравьев называл Нарышкину «матерью нашей» и рассказывал, как, прощаясь с нею, они с женой «до земли кланялись и со слезами ручки ея целовали, напротив чего и она сама не меньше материнскую жалость и любов с проливанием слез оказывала» [Муравьев 1994, с. 56].

К моменту, когда Муравьев решал судьбу Ивана, Елена Нарышкина давно уже умерла. Матвей Артамонович надеялся, что ее сын, Лев Александрович, «не отречется з бедным сиротою милость показать». «Призвав Бога в помощь», Муравьев написал письмо «ея высокопревосходителству Марине Осиповне», урожденной Закревской, бывшей замужем за Львом Нарышкиным. Нарышкин, двоюродный племянник Петра I, к тому времени был опытным придворным.

«Добродетельные» и хлебосольные Нарышкины не пренебрегли просьбой и ответили Муравьеву, «что де мы с радостию желаем на себя это принять, толко чтоб я подал к Ея императорскому величеству писмо просителное», чтобы Иван «имянным указом им поручен был». После того как соответствующие бумаги были оформлены, в 1777 г. Нарышкины стали официальными опекунами Ивана Муравьева. «Весма тем был доволен, благодарил Бога», – писал в мемуарах Муравьев-старший [Муравьев 1994, с. 68–69; Якушкина, Якушкин 1995, с. 48].

Точная дата смерти Матвея Артамоновича неизвестна. По предположению А. А. Игнатьева, научного сотрудника Музея истории г. Боровичи и Боровичского края, похоронен Муравьев был в трех верстах от собственного имения Устье, на церковном кладбище соседнего села Рышева [Игнатьев 2017, с. 30].