Читать книгу «Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха - Оксана Киянская, О. И. Киянская - Страница 18

Этически наиболее сложный для исследователя вопрос – вопрос о том, как поколение отцов декабристов – и, в частности, сенатор Муравьев-Апостол – пережило события конца 1825 – начала 1826 гг. Чисто человеческое отношение отцов к попавшим в беду сыновьям было разным.

Например, престарелый отец Михаила Бестужева-Рюмина – по-своему любивший сына, дававший ему и деньги, и житейские советы – узнав о казни, понять заговорщика не сумел. Он высказался лаконично: «Собаке собачья смерть» [Бестужев-Рюмин 1928, с. 208].

По-иному повели себя родители Павла Пестеля. После того как Пестель попал в тюрьму, выяснилось, что он – главный, не достойный пощады преступник. И это обстоятельство стало страшным горем для его семьи. «Ах, Поль, мой сын, мой милый сын, пусть люди будут вашими судьями, я не могу, я хочу быть только вашей матерью! – и я остаюсь ею в моей нежности, я остаюсь ею в моем горе», – писала ему мать, Елизавета Ивановна [Соколова 2020, с. 124].

В феврале 1826 г. Иван Борисович Пестель, отставной сибирский генерал-губернатор, отправился в Петербург. И не будет большой натяжкой предположить, что приехал он для того, чтобы – используя старые связи – постараться облегчить участь сына. Но помочь ему бывший всесильный вельможа ничем не смог.

Елизавета Ивановна, узнав о казни, тяжело заболела, и до конца от болезни не оправилась вплоть до смерти. Отец демонстративно повесил в своем кабинете два портрета погибшего сына. 24 июня, день рождения Павла, стал для семьи днем траура [Ремизов 1925, с. 15–17; Бумаги 1875b, с. 407].

Однако Пестель-старший на момент событий 1825–1826 гг. давно был в отставке и жил в глухой деревне под Смоленском, Иван Муравьев-Апостол же жил в Петербурге и заседал в Сенате. Поступок детей сломал его столь тщательно выстроенную карьеру, из «любимца счастия» он в одночасье превратился в изгоя. Николай I родственников заговорщиков не преследовал. Но дети Ивана Матвеевича, как и Павел Пестель, оказались среди главных, наиболее опасных для власти преступников, и по-прежнему жить в России, а тем более и «присутствовать» – как будто ничего не случилось – в Сенате Иван Матвеевич не смог.

Эйдельман предполагал, что сенатору было «дано повеление» уехать: «Он слишком крупная персона, слишком замешаны его дети; ясно, что Сенат будет участвовать в решении дела – и как быть с сенатором Муравьевым-Апостолом? Мешает, опасен; сам по себе он – живой протест, даже если не протестует» [Эйдельман 1975, с. 327–328]. В мае 1826 г. Иван Матвеевич был «уволен по болезни в чужие края» и уехал из России вместе с женой и младшими детьми [Трошина 2007, с. 30, 176]. О приговоре Матвею и Сергею он узнал уже за границей.

Немецкий историк Иоганн Генрих Шницлер в конце 1840‐х годов писал, что сенатор был буквально «убит» «катастрофою с его сыновьями». «Увы, он еще жив!» – восклицал Шницлер и добавлял, что, уехав из России, отец находился «далеко от отечества, где не дозволено ему было бы чтить память сыновей своих, подпавших мечу законов!» [Русские достопамятные люди 1892, с. 460; Schnitzler 1847, p. 17–18, 34–35].