Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 10

В потоке прожитых жизней он видит оставленного в тёмном подвале ребёнка. Возле него нет ни матери, ни няньки, и только раз в день в подвал пробирается ползком глухонемой, горбатый старик, живущий в полуразрушенном, над подвалом, доме, ставит на каменный пол миску с похлёбкой, убирает нечистоты. Сквозь толстые стены подвала не проникает снаружи ни звука, и с самого рождения ребёнок не слышит человеческую речь, обречённый превозмогать молчание протяжным, болезненным воем. Так он живёт, год за годом, лакая, стоя на четвереньках, из миски бурду и не имея возможности стать на ноги: от каменного пола до потолка не больше метра, только лежать, ползать, сидеть, уткнувшись лицом в колени. Тому, кто бросил ребёнка в подвал, не стоило сомневаться в плачевном исходе этой искалеченной жизни: пленнику не суждено было стать человеком. Так было задумано задолго до его рождения, и некому было вникать в эту тайну.

Никто, кроме глухонемого горбуна, не навещает пленника, и старик, сам всю жизнь одинокий, по-своему привязался к мальчику, хотя тот только ползает и лакает, как щенок, из миски. Старик ещё не ослеп, чтобы не заметить обращённый к себе пристальный взгляд, в котором угадывается, о, ужас, понимание происходящего. Этот жалкий заморыш знает, почему он здесь. И горбун мысленно утешает его, и так, в мыслях, между ними возникает доверие, и старику порой кажется, что это и есть любовь, искренняя и бескорыстная. Иногда он устраивается полулёжа возле мальчика, и тот ластится к нему, как щенок, и старик гладит его спутанные белокурые волосы, хотя прикасаться к пленнику ему строго запрещено. Порой ему удаётся подслушать, о чём пленник думает, и всякий раз оказывается, что этот искалеченный ребёнок… полон жизни! В нём словно бурлит и просится наружу поток царственно возвышенных мыслей, проникновенно чистых, как струящиеся от звёзд силы роста, и мощь этой незримой жизни вызывает у горбуна восхищение и страх. Ребёнок пришёл в мир явно с какой-то особой, великой миссией… пришёл в этот тёмный подвал. И всякий раз, когда мальчик улыбается чему-то нездешнему, своему, старику становится ясно, что пленник попросту не замечает своей ужасной тюрьмы.

Горбун давно уже догадывается, почему мальчик здесь, и чутьё глухонемого подсказывает ему, что судьба, зажатая в тиски чужой, изощрённо злой волей, непременно возьмёт своё. Только ему, глухонемому, и могли доверить присмотр за пленником, и сам он поклялся служить за гроши до самой своей смерти. Но что значит клятва для нищего, презираемого всеми калеки?

Так проходит двенадцать лет, и как-то ранним утром, ползком пробравшись в подвал, горбун осторожно берёт мальчика за руку, и тот смотрит ему в глаза, и словно молния поражает старика, выжигая глухоту и немоту: вот он, заветный миг его судьбы! Перестать быть нищим калекой, сделать что-то по-своему, пренебрегая запретом, отбросив повиновение и страх. Отодвинув закрывающий вход в подвал камень, горбун вытаскивает ребёнка наружу. Что делать дальше, он не знает, он ведь всё уже сделал, и мальчик, не умея ходить, неуклюже ползёт, сам не зная, куда. Теперь и горбуну, нарушившему страшную клятву, остаётся лишь исчезнуть, пропасть.

Через заброшенный двор спешит на первый утренний вызов врач, хотя спешить к беднякам вовсе не обязательно. Заметив ползающего по траве ребёнка, он тут же решает, что мальчик бесхозный, и что же с ним, калекой, делать… Он смотрит ребёнку в глаза, а там… проникновенная, сияющая доброта! Откуда он, такой, взялся? Тщедушный, скрюченный, немытый. Он только мычит и подвывает, но его взгляд говорит так много, взгляд, выдающий высокую разумность и сообразительность. Что таится в этом искалеченном теле?

Забрав ребёнка к себе домой, врач с удивлением обнаруживает, что ребёнок его понимает. Ему с трудом даются слова, но воля его безгранична, и уже скоро врачу становится ясно: этот ребёнок – особенный. С каким упорством он учится ходить! И всё, что он видит – домашняя утварь, цветы, деревья, птицы – всё это он встречает с любовью. «Он так доволен жизнью, – удивленно думает врач, – но почему? Не потому ли, что в каждой капле воды, в каждой букашке он видит Бога?» Он даёт мальчику имя: Теофил.

Любящий Бога.

Навещая больных, врач снова проходит через заброшенный двор, и глухонемой горбун, подсмотревший из чердачного окошка, как врач унёс с собой мальчика, силится сказать ему что-то, мыча и жестикулируя. Врачу не впервой выслушивать глухонемых, тут важно уловить интонацию, вслушаться в ритм. Хотя этот горбун определённо сошёл с ума: калека, которого приютил врач, единственный сын короля.

В городе живёт человек, которого боятся даже те, кто никогда его не видел, а кто видел хоть раз, не смеет даже думать о торчащей на окраине города башне, откуда сочится, словно змеиный яд, не объяснимый рассудком страх. Самому же мудрецу – так называют его в городе – всё равно, что о нём думают: сидя в своей башне, он давно уже свыкся с мыслью, что приходится жить среди глупцов, и единственной его страстью остаётся власть, перехлёстывающая даже королевскую. Власть его изощрённого, тёмного ума. Он знает о будущем куда больше, чем все вместе взятые королевские советники, и его чернокнижная мудрость подсказала ему, что в королевской семье должен родиться тот, кто переиначит суть денег: ни у кого не будет их слишком много, зато у всех вместе будет их достаточно. Но куда важнее денег оказываются намерения будущего короля: искоренить чёрную магию солнечной силой сердца. Таких королей в мире быть не должно.

Нет ничего проще убить младенца в колыбели, сразу же после рождения, но это, увы, ничего не изменит: устремившаяся на землю душа непременно найдёт возможность вскоре родиться снова. Он должен жить, но так, чтобы всё человеческое в нём угасло, жить как мокрица, как жаба, без света и чистого воздуха, в тесной каменной гробнице подвала. Мудрецу же остаётся лишь терпеливо ждать, когда в искалеченном теле пленника иссякнут полученные от звёзд силы разума, когда от этой ничтожно прожитой жизни останется лишь отвращение к ней, способное удержать душу от желания родиться снова.

Украв младенца прямо из спальни королевы, мудрец долго любуется им, словно редким сокровищем, наконец-то попавшим в его руки. С каким сладострастием он искромсал бы это нежное, кажущееся прозрачным, только что появившееся на свет тело. Что может быть желаннее для чернокнижника, чем уничтожение невинной, пока ещё не от мира сего, красоты? Только бы не ускользнула она обратно к звёздам, оставив на земле тоску о себе, только бы успела увянуть и сгинуть, уступив место уродству. Он должен, этот королевский сын, пронести через смерть презрение к собственному телу и ненависть к душе, должен вернуться в звёздный мир пустым.

Узнав, что подвальная гробница пуста, мудрец нисколько не заподозрил глухонемого горбуна в измене, слишком страшна была данная им клятва: мудрец содрал бы с него кожу и ещё живого бросил бы в костёр. Так не раз уже было с другими, весь город об этом знает. Чья-то дерзкая воля высвободила пленника из подвала, тем самым бросив вызов чернокнижной мудрости. Теперь мудрец часто отлучается из своей башни, высматривая среди горожан что-либо подозрительное: весёлый нрав, спокойную уверенность в себе, добродушие. Никто не должен быть доволен жизнью, никто не смеет желать другому добра.

Прислушиваясь к уличной болтовне – а у мудреца слух как у росомахи – он то и дело задаёт мимоходом один и тот же вопрос: не видел ли кто урода, ползаюшего как червь, способного лишь мычать. Ему отвечают шутками, и это ещё больше злит мудреца, так злит, что порой замирает в бездействии его чернокнижное сердце. Ведь у него, как и у всех остальных, есть сердце! Оно постоянно мешает ему доводить до конца начатое, и даже содранная с кого-то живьём кожа не кажется ему, как прежде, столь аппетитной. Куда лучше было бы иметь вместо сердца хотя бы горсть золотых монет… но даже чернокнижная мудрость не может справиться с этим назойливым стуком. Остаётся одно: найти какое-то снадобье у врача. Обычно с врачом мудрец даже не здоровается, не опускаться же до простонародной привычки желать кому-то хорошего дня. К тому же врач редко с кого берет плату, предпочитая жить, как и остальные, впроголодь, и какой он после этого врач… Решив заплатить ему одну медную монетку – она стёрлась так, что и не узнать – мудрец тут же бранит себя за излишнюю щедрость, взяв вместо монеты прилипший к сапогу сухой лист. Врачу, считай, повезло: мудрец оторвал что-то от себя.

Ещё не постучав в дверь, он видит: возле дома поливает розы прихрамывающий, хрупкого сложения подросток. Ему явно нравится это занятие, он что-то напевает, лицо его в обрамлении золотистых локонов светится нежностью и смирением. Обернувшись, мальчик произносит с улыбкой:

– Зачем ты здесь, мудрец? Я ведь тоже здесь, я знал, что ты придёшь.

– Ты… – в ярости произносит мудрец, – ты украл у меня будущее! Ты посмел родиться, посмел выжить! И теперь ты радуешься жизни, как… как ребёнок!

– Ты прав, мудрец, – спокойно отвечает мальчик, – я выжил благодаря любви, я согревался ею, ползая по холодному каменному полу, лакая из миски помои, и теперь я встал на ноги и говорю тебе это не как смертельному врагу, но как брату.

– Никто не смеет называть меня братом! И это мне, а не тебе, королевскому сыну, решать, сколько ещё продлится твоя жалкая, искалеченная мною жизнь!

Неспеша вынув из-за пояса нож, он делает шаг, другой… и мальчик идёт, прихрамывая, ему навстречу. Кровь на лепестках белой розы.

Так и оставшись стоять с окровавленным ножом в руке, мудрец видит врача, но тот на него даже не смотрит, бросившись к умирающему. Он несёт его на руках в дом, запирает дверь. Так мудреца никто ещё не унижал: для него не нашлось ни обвинения, ни наказания. Он думает об этом всю ночь, всей своей чернокнижной волей страстно призывая смерть. Теперь только смерть откроет ему доступ туда, куда устремился неумирающий, нерождённый дух Теофила. Догнать его во что бы то ни стало! Прикрепиться к его прозрачности всей своей тёмной, чернокнижной душой!

Обоих хоронят в один день, их могилы рядом, и кто-то кладёт мудрецу в изголовье принесённый из подвала камень.

На третий день после смерти, торопливо пролистав в обратном порядке прожитую в башне жизнь, мудрец наконец-то узнаёт: всей его чернокнижной мудрости едва хватает на то, чтобы как-то оторваться от земли, ткнуться в суровую преграду тьмы, за которой едва мерцают зарницы свободной от ненависти и злобы посмертной жизни. Он неподъёмно тяжёл для неё, слишком иссушен коварством, замусорен вожделением к убийству, и не добраться ему своим ходом к своей, так мало им ценимой при жизни нерождённости. Он так и останется здесь, между землёй и небом, навсегда лишённый возможности родиться снова, облепленный своей чернокнижной ненавистью, безысходно одинокий.

Вечная родина, откуда начинаются земные странствия, вечно манящая вернуться обратно. Был ли ты, Теофил, счастлив? Был счастлив тем, что жил в своих мыслях, что встретил друга, рискнувшего выпустить его из подвальной тюрьмы, что нашёл своё имя возле щедрого сердца другого. Оно необъятно, это счастье бессамостной любви, оно вырывается из круга Зодиака в звёздные дали, туда, откуда приходит жизнь. И если жизнь обрывается в самом начале, избыток любви, которой хватило бы на долгую земную жизнь, смиренно отдаётся ангелам, и те не дадут этой любви пропасть. Они-то, ангелы, знают, как спасти никчёмно одинокого, запертого в темнице своей ненависти к миру, лишённого возможности снова вернуться на землю. Они желают, ангелы, чтобы безнадежный неудачник исправил свои ошибки и отдают ему неизрасходованную другим любовь. Убийцу спасают силы любви им же убитого, и это крайне несправедливо на земле, но справедливо здесь, в ангельской нерождённости.