Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 11

Обнаружив себя сидящим в кресле возле окна, Филя всё ещё всматривается в хронику одной из своих прежних жизней, где сам он – единственный сын короля. Ему не нужны куцые, поверхностные рассуждения внешней науки, чтобы признать действительность того, что он увидел: глухонемой горбун, выпустивший Теофила из подвала, стал в нынешней своей жизни принцессой Лаурой. Но можно ли узнать друг друга, уже не раз пройдя через смерть? Где совершается тайная работа такого узнавания? Сон приносит из своих загадочных далей скупую правду прошлого, тут же объявляющую себя фантазией, и мало кто помнит такие сны. Дневной рассудок не в силах объять чуждый ему пейзаж, в котором причина и следствие есть только отражение скрытой работы духа. Но даже оставаясь для рассудка фантазией, скрытая работа духа непременно затронет пока ещё не готовое биться с ней в унисон сердце, напечатлевая ему таинственный ритм космоса. Так сердце становится органом познания, учась этому у звёзд.

«Она хочет узнать гораздо больше, – думает он о Лауре, – чем только об устройстве скоростного ялика, хотя сама вряд ли это понимает, озабоченная, как и другие, вещами чисто внешними. Ей двадцать с небольшим, она принцесса, что позволяет ей безнаказанно делать всякие глупости, и как будущей королеве ей уже сейчас нашептывают о её королевском долге приструнить большого и задиристого русского соседа, и мало кому понятное слово «украина» стоит в королевском меню в качестве горячего блюда…» Он запомнил её лицо, капризно тонкие черты, тёмно-голубые глаза, кажущиеся чёрными под сердито сдвинутыми густыми бровями. Теперь, когда тянущаяся из прошлого необходимость вылилась в как бы случайную, но неизбежную встречу, им обоим вряд ли удастся просто так друг от друга уйти. Ведь хроника далёкого прошлого не поддаётся никаким поправкам: она и есть тот счёт, что предъявляет каждому судьба. И тот чернокнижный мудрец, он ведь тоже теперь где-то здесь, вновь втянутый в жизнь избытком душевных сил убитого им мальчика. И встреча с ним, увы, неизбежна. Хотя ведь Филя ничего от него не хочет, совсем ничего, он не в обиде на ангелов за то, что они передали злодею его свежие юношеские силы жизни. Он раньше не спрашивал у матери, почему она дала ему такое имя, Теофил, и это, может, только её фантазия… И разве отец, признавший своё отцовство лишь двадцать с лишним лет спустя, тайком не заботился о нём всё это время? Никто никогда об этом не узнает, и сам Кнут не потребует обратно свою молчаливую, сосредоточенную любовь.

Теперь он видит отца каждый день, но между ними стена, одолеть которую едва ли возможно. Филя не спрашивает, что там, за этой стеной, есть ли там обязательства перед другими или хотя бы согретые воспоминанием имена. Ему достаточно просто видеть, как Кнут заваривает утром кофе, садится в машину… Через пару недель он уедет, так и не услышав от отца ни слова о прошлом. И хотя этот большой дом и всё поместье отец намерен отдать ему, довольствуясь лишь спальней и библиотекой с камином, Филя вовсе не склонен оставаться здесь, он всего лишь гость.

Но Лаура, что она хочет узнать? Жизнь длится недолго, но долго потом ждать следующей жизни, сокрушаясь о так и не состоявшемся, упущенном. И разве это не чудо, что можно ещё что-то добавить и исправить? Сегодня, сейчас.

На королевском причале хозяйничают чайки, устраивая гнёзда в ящиках с кустами роз и олеандров, и белая спортивная яхта лениво покачивается у пирса в ожидание горделивой, с флагами на мачтах, королевской прогулки. Филя видит всё это из-за огораживающей причал сетки, и зоркий глаз видеокамеры неотступно следит за ним. Должно быть принцесса Лаура тоже обитает за сеткой, словно экзотический, редкий зверёк, родившийся в неволе, в чуждом ему суетливом окружении. Она живёт неподалёку, улизнув от размеренной скуки королевского дворца в уединённость окружённой садом виллы, и только вахтёрская будка возле чугунной ограды и напоминает прохожим, что сюда соваться не следует.

Тронув калитку, он так и остаётся стоять снаружи, на тихой, безлюдной, застроенной такими же дорогими виллами улице. Он здесь чужой, в этом городе, в этой стране, чужой в этом бестолковом, почти уже непригодном для жизни мире. Он кажется себе шпионом, высматривающим то, от чего отворачиваются другие, задающим себе крайне неудобные вопросы. То и дело посматривая за ограду, он видит наконец её, и она не одна. Так ведь и должно быть, она помолвлена. И это наверняка тот самый Шура, который очень богат и потому не нуждается в особых приметах. Высокий, пожалуй, слишком вытянутый, узкоплечий, словно выросший в тени. Он держит Лауру за руку, но она словно этого не замечает, словно сама по себе. Заметив возле калитки Филю, она тут же высвобождает руку, решительно шагнув вперед. Теперь-то у неё нет сомнений: этот русский за ней шпионит. И это ведь забавно, держать возле себя норовящего тебя сцапать медведя, это разогревает даже голубую королевскую кровь. Хотя быть русским сегодня крайне неприлично, это как чумная метка, как знак тотальной враждебности, клеймо несоответствия норме. Но в этом есть ведь и свой шарм, понятный лишь тому, кто не заморачивается льстивыми услугами политиков и может пнуть, если надо, любого из них.

– Это опять ты, не знаю, как тебя зовут, – с ходу начинает Лаура, пытливо уставившись на Филю, – Что ты тут стоишь? Шпионишь?

Тот, кто с ней, тоже подходит, сдержанно Филе кивает, глядя куда-то мимо. У принцессы полно знакомых, и будет ещё больше, как только она станет королевой. Вряд ли она помнит их всех, собираясь стать главнокомандующим уже готовой за неё умереть армии. Она ведь и сама, Лаура, метко стреляет в цель и вряд ли промахнётся, будь то фазан или премьер-министр. За это её и любит покладистый местный житель, пока ещё не спаренный с другой расой, и непрерывный завоз в страну негров и прочих чёрных отходов эволюции тревожит его куда меньше, чем угроза обрушение монархии.

– Так ты, значит, русский? – вяло интересуется приятель Лауры, – Беженец с Украины или так, перебежчик?

Он говорит это по-русски, но с местным акцентом, придающим его словам оттенок презрения. Да и как иначе можно относиться к русским? Ведь скоро, совсем уже скоро, от их огромной страны останется один только гулаг, битком набитый вкалывающими за миску свекольной похлёбки рабами. Зря что ли Бандера надрывался в гитлеровском концлагере, скрывая от пронырливых эсэсовцев свой гомосексуальный гонор?.. зря что ли пробрался в учебник новейшей истории?

– Я тут всего лишь гость, – спокойно отвечает Филя, – мне скоро обратно на фронт, хотя украинский дрон однажды уже всадил мне пулю в сердце…

– Так ты воевал против нас, – снова по-русски произносит приятель Лауры, – воевал против Америки! Против будущего планеты!

Он одного с Филей роста, но слишком уж тонок и узкоплеч, хотя лицом, пожалуй, красив, но как-то по-женски, навязчиво. Его узкие, почти детские кисти рук едва ли годятся держать пилу или топор, разве что мучить компьютер.

– В самом деле, – непринуждённо отвечает Филя, – Америка – это будущее планеты, причём, катастрофическое будущее, завершающее земную историю. Эта катастрофа, будучи катастрофой моральной, перехлестнёт все ранее известные разрушения, включая великий потоп, человек расчеловечится в угоду всесильным демонам техники, в угоду таящемуся в глубинах земли антихристу. Готовясь уже сейчас к выполнению своей будущей катастрофической миссии, Америка заранее сметает стоящие на её пути преграды, пытаясь одолеть главную из них: устремлённость русской души к духу, причём, к германскому духу, уже несущему в себе золотое руно Самодуха…

– Следовало бы уничтожать русских как бешеных собак, – угрюмо замечает приятель Лауры, – но поскольку ты здесь, не теряй зря время на бесполезную болтовню, вступай в армию победителей!

– Пусть сначала расскажет, как ему удалось обогнать королевскую яхту, – деловито напоминает Лаура, – и заодно скажет, как его зовут.

Вахтёр стоит возле будки по стойке смирно, пока спортивная, с открытым верхом, машина не срывается с места, и Филя успевает заметить брошенный ему напоследок взгляд…