Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 5

Мать встречает его тревожным известием: ему пишет отец. Пишет не из соседней деревни, но как раз оттуда, где хотят вести эту украинскую войну вечно, до полной переделки глобуса в американоговорящий дурдом на бандеровском кладбище.

– Что у него нового? – без всякого интереса произносит Филя.

Последний раз отец приезжал в Белогорки пару лет назад, а до этого появлялся каждый год, проводя с Филей ровно неделю. Он давал матери деньги, оплачивал ипотеку на дом, иномарку, институтское образование Фили. Но теперь границы захлопнулись, миром правит скука и неприязнь к соседу, и всякий, у кого есть родня за бугром, начинает бояться самого себя.

– Он хочет, чтобы ты приехал, он оформляет на тебя дом, ведь ты его первенец, а сам он, похоже, очень болен.

– У него есть ещё кто-то? – всё так же безразлично произносит Филя.

Мать молча пожимает плечами, отворачивается, ей ведь тоже всё равно. Так и не выйдя замуж, она торчит целыми днями в школе, в своём директорском кабинете, так ей удобнее распоряжаться своим одиночеством. Давно для себя решив, что нет в мире места лучше Белогорок, с заросшими шалфеем меловыми холмами и тихой, над белым каменистым дном, речкой, она никуда больше не ездит, она вся тут, на огороде, в курятнике, в саду с яблонями и вишнями, и каждый в Белогорках – её бывший ученик. Хотя ведь в молодости и побывала там, куда многие всё ещё так рвутся, в красиво доживающей свой век Европе.

– Он оформил отцовство, теперь можешь мотаться к нему, – равнодушно продолжает мать, – даже можешь там жить.

– Вернусь на фронт, в медчасти нужен врач, но пока я в отпуске… – Филя вопросительно смотрит на мать, – я, пожалуй, съезжу…

Турецкий самолёт вывозит из Москвы шипучую пену недовольства, безделья и лени, возвращая обратно унылую озабоченность: куда теперь-то?.. в сонное евразийское довольство едой и тряпками?.. в азиатскую одержимость работой? Существуя лишь в подмёрзшем воображении идеолога, Евразия примеряет на себя пафос орды, готовой, если что, растоптать Европу, почти уже ослепшую от собственной толерантности к разложению.

И турок знает: чтобы прицепиться к Европе, достаточно впустить туда хотя бы одного турка Впустить жадное, нетерпеливое стремление перехватить у Европы её же бессонное трудолюбие, её же бесстыдную скупость. Турецкий Пегас живёт вовсе не поэтическим воображением, но твёрдой валютой, и счастливо запертые европейские границы кормят турка жирнее халвы и лукума. Хочешь лететь с севера на север, лети сначала в Стамбул.

На этом холодном северном полуострове, с видом на остальную Европу, турки как у себя дома. Бросив в Стамбуле жён и детей, они рванули сюда, на нефтеносный север, ради долгожданной встречи с девушкой, что на тридцать лет старше, но зато с приданым: видом на жительство и паспортом. И уж потом, отбыв занудный пятилетний предпаспортный срок, турок везёт на Пегасе заждавшихся дома жён и детей, попутно торгуя халвой и рахат-лукумом, и так ему, турку, сладко, сладко…

Отец уже высматривает Филю в толпе. Им нетрудно друг друга узнать: оба рослые, светловолосые, невозмутимо спокойные. И слов тут много не надо, пожали друг другу руки, пошли на парковку. У них между собой английский, Филя научился от матери. Опираясь на палку, отец, хотя ему едва лишь за шестьдесят, не стесняется быть стариком, и Филя догадывается, что дело тут в таблетках, без счёта запиваемых пивом и кофе. Как раз с них-то, ненадолго уносящих боль, и начинается, собственно, старость, нежелание внимать незримо таящимся в теле силам жизни. И поскольку таблетки никого ещё от смерти не спасли, всё ещё живущему становится ясно: так жить дальше нельзя. Дотащившись до парковки, отец устало поясняет:

– Ревматизм, мне осталось недолго, да и надоело уже видеть везде одно и то же: нищета, работа за жратву, вожделение к деньгам… Ты ведь знаешь, я не беден, у меня фабрика, поместье, земля, но мне всегда не хватало воздуха, высоты… – он с трудом залезает в кабину, – не хватало доверия к самому себе, хотя другие бывали мной довольны. Другие… – раздражённо бормочет он, – да кто они такие…

Однако руль он держит крепко и любит скорость, почти не сбавляя её перед окошком глотающего мелочь блокпоста. С какой ненавистью швыряет он монеты сонному, за окошком, вахтёру!

– Везде одно и то же, – безнадёжно выдыхает он, – деньги, сытые дьяволы, никчёмный успех…

– Невзгоды укрепляют нас, если мы сами того хотим, – осторожно замечает Филя, – никакого другого смысла в них нет. Натыкаясь повсюду на препятствия, можно ведь придать себе форму прекрасного кристалла, оттачивая каждую грань, а можно в одночасье сломаться… Я был на войне.

– Знаю, – сухо отзывается отец, – русские всегда с кем-то воюют. Русским нужны великие победы, много-много великих побед… – он хрипло смеется, – иначе русский захлебнётся в своей необузданной, бунтарской воле. И эта русская незрелость по-своему таинственна и прекрасна, в ней есть нечто свежее, юношеское… – он поддаёт ещё скорость, нырнув в гранитную пасть туннеля, – И хотя в этой войне русские непременно победят, я охотно помогаю их врагам, да, делаю деньги, я не лучше и не хуже других.

Свернув на просёлочную дорогу, он сбавляет скорость, мимо неспешно плывут начинающие колоситься поля, молодой березовый лес с торчащими тут и там пнями, и впереди белеет среди рододендронов и туй громоздкое здание усадьбы.

– Теперь это твой дом, – не выходя из машины, поясняет отец, – твоё гнездо.

Вдохнув прохладный, пахнущий травой и спеющим зерном воздух, Филя думает о матери: она ведь могла быть счастлива здесь.