Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 17

Утром Кнут просыпается раньше обычного, не сразу понимая, в чём дело. Он поздно лёг, не принял на ночь таблетки, и теперь никак не может взять в толк, что с ним такое: у него ничего не болит. Годами он с трудом поднимался по утрам c постели, заранее проклиная начавшийся день, с его отупляющей суетой, но сегодня с него словно смыло изнурительный недуг, и чтобы окончательно убедиться в этом, он скачет на одной ноге, потом на другой… Неужели этот мальчишка прав, намереваясь вылечить беседой иначе никак не излечимый ревматизм? Спустившись в библиотеку, где Филя сидит уже за широким письменным столом, листая технические журналы, Кнут молча на него смотрит, стараясь уяснить, что в нём такого особенного, что даёт ему уверенность в этом странном лечении беседой. Нормальный врач только посмеётся над этим, но Теофил… да и врач ли он вообще? Сидит тут за рабочим столом Кнута и изучает устройство дронов.

– Вижу, тебе уже лучше, – приветствует его Филя, – но я скоро уеду и…

– Останься ещё на месяц, на три месяца…

– Твоя болезнь, – пристально глядя на отца, поясняет Филя, – это всего лишь душевное заблуждение, эгоистическое томление, вступающее в спор с телесными силами жизни. Ты достигаешь поставленные в жизни цели, но лишь ради себя самого, и то, что, как тебе кажется, ты любишь, ты стремишься присвоить как собственность, как вещь. Загоняя себя в мир непостоянства и ненадёжности, ты становишься врагом самому себе, и те, что оказываются рядом, отражают тебе обратно твою перед самим собой вину. Твоё тело истощено многолетней, напрасной борьбой с твоими же душевными устремлениями, и этот душевный яд проникает всё глубже и глубже, растворяя последнее, что у тебя осталось, твою тоску. Ты уверен, что это тоска о чём-то внешнем, что можно найти, стоит только захотеть. Но в этом как раз и проявляет себя твоя бесчувственность: ты путаешь свои внутренние переживания с обстоятельствами внешней судьбы. Так что ищи лекарство в себе самом, но сначала ты должен решиться сказать себе правду о самом себе, решиться на самопознание, тогда в тебе проснутся целительные силы.

– Не знаю, врач ты или не врач, но мне в самом деле стало намного лучше, – сев за стол напротив, признаётся Кнут, – ведь это я сам держал себя на привязи моей репутации среди знакомых, на привязи их мнения о моём счастливом браке, но что если теперь я смогу вдруг оказаться на воле… Думаешь, это не опасно?

– Опасно плыть по течению, хоть это и приятно. Ради грязных денег ты производишь ненужные тебе самому вещи, убеждая себя в том, что делаешь это свободно, что сам только того и хочешь…

– Я должен производить дроны, – сухо уточняет Кнут, – идёт война, спрос на эти летучки огромный. И я должен наконец тебе сказать, что там, на Украине, теперь мой сын… – он с тревогой смотрит на Филю, – он родился в Киеве почти одновременно с тобой, родившимся в России, вы словно близнецы…

– Я знал, что у меня есть брат, – спокойно произносит Филя, – знал его в прежней моей жизни, знал как моего убийцу. Но разве мы не должны перестать бояться жить со злыми?

– Вам не следует встречаться, – на всякий случай предупреждает Кнут, – ты русский, он украинец, не следует ничего друг о друге знать. Скажу лишь, что он наследник моей фабрики, но ни он, ни его мать не знают, что есть ты.

– Можешь не называть мне его имя, – чуть заметно улыбнувшись, произносит Филя, – я знаю и так: его зовут Александр, да, Шура.

Испуганно уставившись на сына, Кнут молчит. Этот, совсем ещё мальчишка, слишком умён, не исключено, что он попросту русский шпион, теперь ведь даже киты и дельфины всюду шпионят. Но даже если и шпион, с ним приятно общаться, словно тёплая ладонь гладит тебя по волосам, а ты сидишь и жмуришься на солнце.

– Не знаю, с чего ты это взял, – уклончиво произносит Кнут, – давай об этом не будем. Ты уедешь, он останется здесь, каждому своё. И если эта война когда-нибудь кончится, я приеду тебя навестить.

Кнут навещал Инну, пожалуй, слишком часто, не считаясь ни с утомительной дорогой, ни с любопытством её соседей. Он вряд ли помнит, что сказал ей перед её отъездом в Россию, он вовсе не считает, что попросту выгнал её вон, он её… устроил: квартира, деньги, вещи. И когда пришло время родить, он примчался прямо в роддом, и оттуда они уже втроём вернулись в скромно обставленную однокомнатную хрущёвку. Впрочем, он приезжал не к ней, но к своему первенцу, так незадачливо проклятого им ещё до рождения, приезжал дважды в год, пока не захлопнулась с обеих сторон граница. Но Киев остаётся открытым, и грязный денежный поток по-прежнему ломился в украинский банк. Счастье тоже бывает настойчивым.