Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 14

Он увидел её в аэропорту, в очереди паспортного контроля, увидел её затылок, с падающей на меховой воротник пшеничной косой, и словно уловив его взгляд, она обернулась и кивнула, неуверенно, смущённо. Он мог бы этого и не заметить, но странная, беспричинная доверительность заставила его кивнуть в ответ. Даже теперь, когда всё давно кончено, он живо ощущает пронзительную свежесть этого мгновенного узнавания, мгновенной уверенности в том, что вот она, здесь, твоя судьба.

Аспирантка по обмену, Инна получает работу в университете, у неё есть будущее в этой чужой стране. И встреча с Кнутом только подтверждает близость этого будущего: вот он, мужчина её жизни. Уже через месяц она переселяется из тесной студенческой студии в его просторный деревенский дом, и это знак того, что у них всё серьезно. Рождество, новый год, подарки… и даже подарок от матери Кнута, уже считающей Инну своей, и это ведь так много значит. И что может быть лучше, чем мчаться с Кнутом в машине через Ла Манш, навстречу ранней парижской весне? А там ещё магазины, счастливое, ни к чему не обязывающее безделье… мчаться дальше, теперь уже на юг, в цветущий Прованс… Раньше Инна не думала, что жить можно просто так, ради одного только дня, ради нескольких мгновений, не задавая никаких вопросов завтрашнему дню. Лиловое лавандовое поле, провансальское солнце… так сладок этот сон жизни! И только на обратном пути, врезаясь лобовым стеклом в утреннюю серость дождя, Кнут признаётся, не глядя на Инну, что давно уже женат. Он говорит это нехотя, как бы между прочим, ведь он не живёт с той, другой, уже более десяти лет, и может, пора уже с этим разобраться… да, пора. Только ведь у них общий счёт в банке, в Киеве.

Оказавшись в Киеве в момент радостного буйства оранжевой украинской мечты, Кнут, тогда ещё любопытный двадцатипятилетний турист, познакомился с олигархом. Это и в самом деле забавно: наблюдать гуляющую на свободе, перекормленную чужими бедами, кровожадную тварь. По-другому никак такой крупной рыбой не станешь, такие деньги невозможно иметь просто так, даже оставаясь жуликом, от них на расстоянии разит большой кровью. Деньги для будущей, скорой уже войны с соседом. И хотя у соседа есть свои олигархи, и тоже такие же твари, война нужна хотя бы уже потому, что всем, как назло, охота в Америку, тогда как она давно уже тут… да, везде. С тех самых пор, как Гитлер проиграл последний бой за нищенствующую духом, арийскую Европу, порядок в мире рухнул к ногам прожорливого американского упыря. И самоназванной, выдавленной из русского тела Украине досталась бессловесная роль проходимца, приворовывающего у смятых в лепёшку немцев одним только им понятную символику свастики и Грааля. Конечно, немец пошёл уже не тот, прирученный и оглуплённый джазом и кока-колой, и именно поэтому – ввиду последней рухнувшей преграды – Америка теперь везде. Кнут и раньше замечал, что нормы приличий неуклонно сползают на дно, с шевелящимися там гадами, но его это мало тревожит, поскольку сам он, в свои двадцать пять, вполне на плаву и вовсе не намерен нищенствовать ради каких-то там мутных европейских таинств свастики и Грааля. И вот он здесь, на выпрыгнувшей из русской истории Украине, предлагающей себя всякому, кто устроит ей пышные американские похороны. Какая, впрочем, разница, есть эта Украина или её нет, главное сейчас – не упустить подмигивающую тебе удачу. Кнут восхищён, подавлен, попросту смят захватывающим видом на будущее, в котором сам он – один из победителей. И нет никаких сомнений в том, что надо немедленно встраиваться в эту, такую уже близкую войну. И неважно, кого будут убивать, на Украине народу много, и люди в основном бестолковые и легковерные, да, тупые. Олигарх прямо так и сказал Кнуту: надо делать дроны, с ними война пойдёт легче и веселее, и скоро уже на той, вражеской стороне не останется и тени сомнения в превосходстве взрывной украинской мечты над вяло текущей и тоже украинской действительностью. Кнуту было всё равно, какие там бывают мечты у каких-то там украинцев, тем более, что сам олигарх украинцем никогда не был и строил в Киеве ещё одну синагогу, тем самым давая украинцам понять, что не они тут титульные. Олигарх – это даже не заоблачный счет в банке, это – принадлежность к «своим», для которых все остальные всего лишь корм. И самый полезный для олигарха корм – это наивно верящий в его, олигарха, порядочность, незрелый пока ещё талант. Что Кнут талантлив, разглядеть не трудно: ничем не прошибаемое упорство воли, мгновенная сообразительность. К тому же молодость, не желающая верить в поражение и провал. И уже примеряясь к сговорчивости Кнута, олигарх даёт ему немного денег… так, чуть-чуть. Эти сальные, шоколадные украинские деньги! Ими удобрено оранжевое марево похотливой украинской услужливости, ими давится пресытившееся кровью и экскрементами украинское будущее. На эти деньги Кнут может арендовать пустующий склад, нанять пару-другую толковых ребят, и перелетные стаи дронов потянутся через границу в теплые украинские края… а потом Кнут построит фабрику, потеснив владельцев картофельных и свекольных полей, и пусть эта украинская война никогда не кончается. Вот она, его счастливая судьба! Но счастье присматривается к Кнуту куда более пристально, чем сам он того желает, и вскоре до него доходит, что обрюзгшему, раскормленному украинскими деликатесами олигарху вовсе не обязательно иметь такую роскошную, такую загадочную, такую элегантную… в общем, такую. Должно быть эта черноглазая, ярко рыжая Эльвира, у которой папа аж киевский раввин, стоила своему владельцу больших денег, не пойдёшь же за такое обрюзгшее жабьё по любви. А тут вдруг припекает: уж не любовь ли?.. не счастье ли? Да, с этим рослым, светловолосым Кнутом. Идёшь с ним по Крещатику, и все только на него и смотрят: видный. Он не той, что сама она, породы, он – настоящий, да, не заводная кукла, земля не уйдёт у него из-под ног. Как раз таких, как этот северный Кнут, «свои», среди которых Эльвира тоже «своя», намерены постепенно истребить, свести эту стойкую в испытаниях породу к расслабленному и сытому, развращенному толерантностью виду скота. А скот, как известно, рано или поздно попадает на скотобойню. Так что Кнут один из последних, редких.

Жена олигарха – это не просто переходящий приз, это фирменный знак, приносящий удачу. Перехватить её у другого, отбить, увезти – верный знак успеха. С этого и надо начать, не откладывая до будущего набега на Киев.

Эльвира на пару лет старше Кнута и начала свою карьеру в тринадцать, украсив свой послужной список известными в Киеве именами. Она же не просто так, она даст любому мастер-класс. И что за чудо: неловкие, порой наглые ухаживания Кнута льстят ей куда больше скучных приставаний знакомых олигарха. Это так ново, так свежо, оказаться для кого-то невинной, застенчивой, юной… недоступной. И когда Кнут уговорил её развестись, олигарха это ничуть не обидело, он вовсе не намерен был маяться всю жизнь с такой, элегантной и роскошной, но… умной. Умная…в Киеве? Ею может быть только «своя», никакой украинке не взять в толк, как надо обращаться с деньгами, когда их так много. У Эльвиры в Киеве несколько квартир, но жить она хочет где-нибудь там… да хотя бы в замусоренном неграми и арабами Осло. Забирай её отсюда поскорее, Кнут.

Первая партия дронов уже на подлёте, и скоро уже на той, вражеской стороне узнают, каково воевать с непобедимым хохлом: съезжают набок крыши, рушатся верхние этажи, горят бензоколонки. Дрон метит в застрявшую на переходе легковушку, врезается в футбольное поле, разносит песочницу вместе с забытыми в ней игрушками… Те, что покупают дроны – а это сплошь герои будущей войны – платят наличными, и Эльвира переправляет бабло в киевский банк, избавляя Кнута от высоких налогов. Теперь у них общий счёт, и каждый в курсе, сколько тратит на себя другой, и это ли не залог нерушимой друг другу верности. Так и пролетит эта бестолковая жизнь, единственным смыслом которой оказывается война.

Но ближе к Рождеству Кнута начинают терзать сомнения: останется ли с ним Эльвира на этот раз? Новый год они так ни разу и не встречали вместе: Эльвира летит в Киев, там у неё… всё, то есть как раз то, чего ей возле Кнута не хватает: там «свои». Какие они, «свои», не так важно, главное – вдохнуть сладкий запах элитной гнили, окунуться в застой привычной друг о друге лжи, цена которой – неиссякаемая взаимная ненависть. Эльвиру это всегда бодрит: чужая ненасытная зависть. Едва задев кого-то язвительным комплиментом, Эльвира спешит уже дальше, к новой зазевавшейся жертве, не уставая наслаждаться своим, отточенным презрением к миру умом. Ей давно уже ясно, что люди глупы и ничтожны, как «свои», так и весь подножный корм, и нет никакого другого в жизни смысла, кроме как выжать из каждого сок, а его самого растоптать. Но то, что подспудно питает кровожадный азарт Эльвиры, совсем иного, чем эта её ненасытность, рода: совершенно ей непонятная, презираемая ею, немногословная преданность Кнута. Он ждёт её там, в Осло, один, не помышляя в своём простодушии об измепе, он мучается, тоскует… Вот он, опьяняющий стимул жизни: разбитое сердце другого.

В Киеве она теперь вроде иностранки, ей уступают дорогу, её провожают голодные, завистливые взгляды, её боятся. И нетерпеливое ожидание войны поднимает в цене хваткую предприимчивость Эльвиры: она покупает во Львове особняк с мраморным фонтаном, присматривает бесценное место на роскошном львовском кладбище… она смотрит вперед, в будущее.

Вот и на этот раз Кнут остаётся на Рождество один, так было в прошлом году, и в позапрошлом… Один в этот загадочный, таинственный, желанный с детства праздник. Один в просторной, нетопленной квартире в центре Осло, с забытой в морозилке индейкой и начатой бутылкой бордо. Эльвира не зовёт его с собой в Киев, да и зачем, и он нисколько не сомневается в том, что там у неё… всё. Она бросает его в это тёмное время года, нисколько не сострадая его одиночеству, бросает, словно ненужную вещь. Он смотрит на приготовленные для неё подарки, вывалив на диван целый пакет, и ему вдруг становится тошно: с кем он, собственно, живёт? Он купил ей эту квартиру, экономя на сосисках и кофе, он не вникает в её расходы. Она же, он теперь в этом уверен, попросту презирает его, не считая равным себе, и ей плевать, какое тут у него одиночество, что ей его тоска, его мучительное томление… Заметив на небритой щеке слезу, Кнут не пытается её смахнуть, так и идёт в спальню, вытаскивает из шкафа чемодан, бросает в него что попало. В конторе на фабрике есть диван, есть чайник и душ. Взяв бутылку бордо, он уходит.