Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 15

Рассказывая всё это сыну, Кнут забывает, что уже поздно и надо принять на ночь таблетки, он ведь ещё не всё сказал. И если раньше он не решался думать о своём приключении с Инной, то сейчас готов сбросить с себя этот груз, словно намереваясь передать его другому.

Узнав, что он женат, Инна продолжает жить в его деревенском доме, ведь ей ещё не ясно, что у него с той, другой. Может, это только привычка считать себя «устроенным», изредка ходить в гости с женой, давая всем понять, что всё у них в порядке. Кнут получает солидные заказы, и ему небезразлично, что о нём думают. Блудить с кем попало, это нормально, ссориться с женой аморально. Путаясь в неразберихе мыслей, Инна моет в доме окна, пылесосит ковры, сажает в саду лаванду и розы… и её мысли никак не складываются в спокойный и ясный узор, то и дело их заглушает слепая, ядовитая ненависть: та, другая, неизвестная, должна уйти из жизни Кнута. И тогда наступит время ясности и покоя. Этот просторный дом наполнится тихим, осмысленным трудом: дети, собаки, кошки, куры, сад. Кто верит в такое счастье, тот уже счастлив, ведь более захватывающей иллюзии, чем счастье, в мире не существует. Эта иллюзия рано или поздно подбирается к каждому, и как от неё потом отвязаться…

Кнута не было дома три дня. Он не сказал, где он был, и вернувшись после полуночи, сел, не снимая мокрой от дождя куртки, на край постели, заставив Инну насторожиться.

– Я сдал для неё сперму, в Киеве, – безнадёжно увядшим голосом произнёс он, глядя куда-то в сторону. Встал, разделся, пошёл в душ.

Его браку почти уже пятнадцать лет, из них последние десять сводятся к отмыванию грязных денег. Из них, грязных, выросла его фабрика, на них он купил дом, и для него совершенно немыслимо отказаться от этой хорошо отлаженной механики. Но цена удовольствия внезапно подскочила: Эльвира хочет иметь ребёнка. Раньше ей было не до этого, ведь ребёнок, как известно, обуза и помеха. И только теперь, отвоевав среди «своих» достойное её воображению место, Эльвира на это решилась… или это нашептала ей с годами становящаяся явной пустота.

Появившись на фабрике среди рабочего дня, она бесцеремонно уводит Кнута в контору. И он, думая, что ей нужны деньги, тут же лезет в сейф… но нет, она пришла не за этим.

– Ты же знаешь, я с тобой не лягу, – холодно произносит он, глядя в её черные, когда-то сбившие его с толку глаза, – Не лягу.

– Мне это известно, – не отводя взгляд, так же холодно произносит она, – Мне нужна только сперма… мне скоро сорок, и у меня ведь никого, кроме тебя, нет…

Кнут, не стесняясь, усмехается. Ребёнок стоит денег, Эльвире нужна гарантия полного содержания, до самого совершеннолетия и дальше… ребёнку нужно наследство.

– Хочешь сказать, что это мой в браке долг, наплодить детей, – ещё не погасив усмешку, продолжает он, – и это в самом деле так, ведь мы всё ещё состоим в браке…

– Наш брак прочно скреплён общим счётом в банке, – торопливо напоминает она, – ты же не станешь разрушать своё благосостояние, и моё тоже…

– Не стану, – не глядя на неё, устало произносит он.

Они летят в Киев, где в детской клинике, открыто торгующей новорожденными и биоматериалом абортов, уже заказаны процедуры искусственного захвата стремящейся к воплощению души. И первое, что отвращает и коробит Кнута, это слово «репродуктолог».

Здесь Кнут прерывает свой рассказ, вопросительно глянув на сына. И Филя, всё это время молчавший, спокойно поясняет:

– Репродукция бывает только у животных, тогда как у человека приход в мир является инкарнацией. Животное повторяет само себя в своём потомстве, воспроизводит себя в виде своей точной копии, поскольку сами родители и их потомство, и весь этот животный вид принадлежат одной и той же групповой душе, она у них одна на всех. Сама эта групповая душа может быть чрезвычайно мудрой, и эта мудрость обращена к каждому члену рода. Человек же воплощается так, что только его физическое тело отчасти «копируется» с тела родителей, вступая в поток наследственности, тогда как его незримые тела, его душа и дух, совершенно самостоятельны и определены характером прошлых прожитых жизней. Родители не репродуцируют ребенка как свою точную копию, но только предоставляют физическую оболочку духовному зародышу, давая только возможность воплощения, не случайно ведь дети одних и тех же родителей бывают весьма несхожими друг с другом…

– Так оно и есть, – невнятно бормочет Кнут, глянув исподлобья на сына, – каждому своё, бывает ведь, что и брат брату не товарищ.

Он должен рассказать всё, не оставляя лазеек для лжи, ведь завтра, кто знает, он может на такое и не решиться.

Согласие Кнута подчиниться необходимостям брака Инна поначалу не принимает всерьёз, но постепенно до неё доходит, что в доме поселяется кто-то третий, выметая прочь едва лишь проклюнувшиеся, нежные всходы её мечты. Ей становится невыносима собственная ненависть к другой, властно распоряжающейся судьбой Кнута. Невыносимо сознание того, что она желает этой, неизвестной ей женщине, смерти. Желает смерти её будущему ребёнку. Но как заставить себя не желать этого? Таких сил у Инны, увы, нет. Остаётся только одно: исчезнуть.

Сварив утром кофе и поджарив хлеб, Инна безразлично, мимоходом, сообщает собравшемуся на фабрику Кнуту:

– Я уезжаю, сегодня.

Недоумённо на неё глянув, Кнут расстегивает куртку, садится в кресло возле вешалки.

– Я этого не переживу, – растерянно бормочет он, – у меня будет инфаркт… да всё что угодно! Оставим всё как есть, к чему этот патетический тон…

Сев в кресло напротив, Инна смотрит на него в упор, ей вовсе не хочется отсюда уходить, она не в силах вырвать с корнем свою мечту, она полюбила уже этот дом. Пройдут месяцы, годы, надо уметь ждать. Так и не собрав чемодан, она смотрит свою почту, а там… она читает это снова: ей не продлевают контракт в университете. Теперь она не сможет снять даже студенческую студию, она вынуждена оставаться здесь, полагаясь на милость Кнута.

Кнуту все равно, какую работу она ищет, да и найдёт ли вообще, его беспокоит другое: уже несколько месяцев из Киева приходят лишь дурные вести: в заветной пробирке ничего не происходит. Реподуктологу все равно, ему платят ведь и за пустую пробирку, но теперь он готов сказать: бросьте вы эту затею, зачем зря себя мучить, тем более, за свои же деньги. Но распаренная гормонами, Эльвира готова вонзить в своё стареющее тело любые шпоры, лишь бы в пробирке наконец клюнуло, лишь бы потом приросло. И не всё ли равно, каково это, оказаться в морозилке при минус двести, едва только спустившись с неба…