Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 16

Стоит ли об этом рассказывать сыну? Филя знает и так: пробирочный ребёнок приходит в мир благодаря чудовищному насилию. Унижена не только природа, в её слепой подчинённости данным свыше законам, под прицелом само это высшее, в его вечной, неразрывной троичности: отец-мать-сын. Репродуктолог цепляет иглой одну клетку, втыкает её в другую клетку, опускает полученный продукт в жидкий азот и уже потом передаёт заказчику. В этой примитивной механике нет места тому, что, собственно, приходит в мир: нет места человеческой свободе.

Лишённый естественной возможности встроиться в деликатный процесс оплодотворения, более похожий на неспешный любовный танец, чем на грубое, молниеносное проникновение одного в другое, духовный зародыш остаётся «за дверью», в ужасном одиночестве, призывающем его вернуться обратно в духовный мир. Он ведь так долго ждал, странствуя среди звёзд, примеряясь к подходящей для него наследственности, выискивая подходящую пару родителей, но оказался попросту недопущенным к свободному, добровольному вхождению в мир. Его вталкивают в жизнь насильно, пропуская сквозь демоническую механику животной репродукции. И первое, что впитывает в себя зародыш, он понесёт по жизни дальше: в мире, куда он попал, нет свободы, нет любви.

– Репродукция человека – одно из остроумнейших изобретений антихриста, – спокойно поясняет Филя, – намеревающегося подменить духовно-телесно-душевное триединство человека телесно-дущевной животностью, и это расчеловечивание исключает устремлённость «пробирочного продукта» к своей неумирающей сути, к своей нерождённости, к своему высшему, космическому «Я».

– Хочешь сказать, что в пробирке получается отброс? – напряжённо уставясь на сына, дрогнувшим голосом произносит Кнут.

– На вид этот «продукт» может быть ничем не хуже обычного новорождённого, и это позволяет репродуктологу приравнять божественное к антихристову, тем самым, учитывая растущий спрос на пробирочных детей, назначить антихриста Богом. Как раз среди этих, «пробирочных», антихрист и намерен одержать свою великую над миром победу, победу человеко-животного над человеком. Внедрившись в копировальный слой земли, антихрист намерен произвести столько собственных копий, сколько хватит в мире пробирок. И заметь, там, где пробирочная репродукция, там и аборт, и торговля живым биоматериалом, и всё это вместе готовит для людей серое, искусственно интеллектуальное будущее. Будущее без Христа.

Пройдясь по кухне, Кнут вспоминает, что так и не принял таблетки, и теперь это уже ни к чему, спина, как ни странно, не ломит, колени не ноют, с чего бы это. Разговор с сыном так неожиданно освежает его заплесневелые, затянутые паутиной равнодушия мысли, согревая застоявшуюся, в отравляющей её горечи, кровь. И пусть Теофил это узнает: ещё до рождения он был проклят своим отцом.

Прошёл ещё год, в пробирке наконец клюнуло, и долгожданный продукт был пересажен в пылающее гормонами, изнурённое ожиданием нутро Эльвиры, и тут же оказался отторгнут воспротивившейся насилию природой. Кнут снова едет в Киев, ему ведь не жалко спермы, и начинается всё сначала: игла, пробирка, жидкий азот. Кнут ведь и сам этого хочет: не оставаться должником в браке. И мучения Эльвиры только укрепляют его решимость: дать ей то, что ей нужно.

И вот посреди зимы в его деревенский дом вламывается беспощадная, сродни стихийному бедствию, весть: она беременна!.. та, которая здесь, в его спальне, у него на кухне… Инна.

Несколько дней Кнут молча проходит мимо, стараясь на неё не смотреть, не отвечая на её вопросы. Его лихорадит, он явно болен и почти ничего не ест. Лёжа с Инной в одной постели, он старается не шевелиться, избегая как-то коснуться её, и порой ей кажется, что он умер. Эти дни кажутся ему чернее всякой ночи, дни отчаяния и той особой скорби, что изливается из бессилия и безнадёжности. Нищая, не устроенная в жизни иностранка, не просто иностранка, но русская, с той, вражеской стороны, она влезла в его жизнь, вызывая к себе лишь сочувствие и жалость, упорно добиваясь своего: заполучить от него ребёнка. И то, что он с ней не один уже год «играет в домик», позволяя её готовить обед и пылесосить ковры, ничего для него не значит, он может нанять домработницу. Да, но этот ребёнок… как она посмела! В то время как его жена, заслуживающая долгожданной беременности, мучается где-то в Киеве…

– Ты должна уехать, – не глядя на Инну, решительно распоряжается он, – уехать из этой страны, уехать к себе в Россию. Мне не нужен этот ребёнок, о нём не узнает никто, даже моя мать, но я готов платить…

Уже собравшись, Инна сидит на скамейке в саду, и ей кажется, что здесь прошла вся её жизнь. Нет ничего труднее, чем убить, одну за другой, сладкие иллюзии счастья, убить хладнокровно, сознательно. Убить само это любовное томление, выжигая его безжалостно сокрушающей волей. Убить воспоминания о случайно оброненной Кнутом, мимолётной страсти. И словно разделяя с ней горечь этих мыслей, на верхушке столетней ели неспешно, словно что-то рассказывая и утешая, поёт чёрный дрозд. Возле дома уже ждёт машина, уже заведён мотор.

Вернувшись в пустой теперь уже дом, Кнут поднимается в спальню, садится на постель, кладёт голову на подушку, и оставленный Инной кот устраивается на подушке рядом, и первый раз за всё время Кнут гладит его. Так тихо теперь, так спокойно, пусто, мертво. Но никто ведь никогда ни о чем не узнает, а из России не доходят даже почтовые открытки.

Едва убедив себя в том, что теперь ничто не угрожает его безупречной репутации производителя дронов, Кнут берёт телефон, а там – долгожданная весть: продукт наконец-то попал в пробирку и оттуда переправился в давно ожидавшее его гормональное логово. И это к тому же мальчик, если репродуктолог не врёт. Сын? К своему удивлению Кнут едва ли этому рад, скорее удовлетворён: он исполнил свой брачный долг. Хотя сам брак не становится от этого лучше или хуже, да его, похоже, вовсе и нет. Есть общий счёт в киевском банке, и много ещё валюты предстоит отмыть.