Читать книгу Нерожденный - Ольга Рёснес - Страница 4

Общий наркоз уносит сознание к той границе тьмы, за которой начинается полная неизвестность. Тьма, это всего лишь обычное, с упором на рассудок, отношение к миру, простирающемуся гораздо дальше того, что видит глаз. К тому же тьма – это надежная защита слабого, незрелого ума от слишком поспешной разумности, сметающей, как мусор, обжитые привычкой, пригретые ленью мысли. И что же стоит на страже этой тьмы, как не твоё собственное недомыслие?

Здесь, на пороге, нет никаких «до» и «после», здесь заявляет о себе некогда дарованная Творцом часть Его собственной субстанции, искра несотворённости, не подлежащая ни рождению, ни смерти: «Я сам». Солнечная сила этого дара высвечивает на самой границе тьмы твой будущий облик, каким ты однажды станешь, сбросив с себя обузу нечистых устремлений и эгоизма. Но в силах ли ты вынести сияние своего будущего?

Теперь у Фили нет никаких сомнений: он был всегда, был в лоне божественных мыслей, ввергнутый в земные испытания, призванный снова вернуться к Творцу, теперь уже своими силами. И сейчас, пока над ним склонился хирург, пока наркоз удерживает его вдали от всякого интереса к своему телу, он должен осмелиться, решиться… решиться переступить порог.

Он здесь не один, с ним многие другие, и чем пристальнее он всматривается в вереницу окружаюших его сущностей, тем дальше уходит в неизвестность само начало его земного пути, сливаясь в своей солнечной отдаленности с невинно цветущей в гиперборейском саду, райской жизнью. «Так много жизней пришлось мне пройти, прежде чем я добрался сюда, – с изумлением думает Филя, – так много еще впереди…» Среди подступающих к нему сущностей он замечает что-то родственное себе, совсем уже близкое, недавнее: измождённую фигуру странника, увядшее лицо старика, таким он сам когда-то был. В своём прежнем обличии, он бродил по заросшим вереском северным пустырям, собирая лечебные травы, и всё, что незримо таилось в природе – гномы, ундины, эльфы, саламандры – всё было дружелюбно обращено к нему, в стремлении уйти из вязкой зачарованности законов природы. Он научился понимать их язык, вникать в их судьбу, и каждый миг такого понимания высвобождал их из плена жёстких природных законов.

Этот собиратель трав, аптекарь, знахарь, готов теперь поведать Филе многое, о чем не желает знать медицина, и всё это можно забрать с собой, вернувшись к привычной тьме рассудка. И тут же, следом за странником, к Филе приближается похожая на него самого женщина, и в её пламенеющем волей взгляде ему открывается тайна глубочайших слоёв земли, где заперт, в своей ненависти к миру, антихрист. И следом за ней мальчик, он умер слишком рано, успев унести с земли картину соответствия планет и внутренних органов, и эта космическая анатомия обещает ответить на безответные вопросы хирургов. Эти трое умерших обращены теперь к Филе с особым пристрастием: они были ближайшими ступенями к тому, чем сам он стал.

И снова тьма принимает его в свои цепкие, душные объятия.

Он видит озабоченное лицо хирурга, видит лежащую на стекле пулю, и слабая улыбка позволяет ему обойтись без слов благодарности. Его вернули оттуда, из-за порога, вернули из его нерождённости.

– То, что ты выжил с пробитым сердцем, само по себе чудо, – деловито поясняет хирург, – никаких объяснений этому нет, это какая-то странная случайность.

– Будь сердце и в самом деле насосом, гонящим по телу кровь, – устало произносит Филя, – оно бы тут же остановилось, продырявленное пулей. И даже если сердце и подгоняет ток крови, этих толчков недостаточно, чтобы обеспечить потребности тела, кровь гонит по телу нечто незримое, оно же гонит соки растения от корня к верхушке: незримое тело жизни, пронизанное солнечной силой. И само оно подчиняется космическим ритмам души, так что сердце вовсе не насос, но золотая ритмическая середина между разрушительным актом мышления в голове и восстановительным актом обмена веществ…

– Ты пока отдохни, – перебивает его хирург, – не думай о всякой чепухе, через неделю поедешь домой, а там видно будет.

– Вернусь к ребятам, – уверенно произносит Филя, – заодно проверю, как устроен этот проклятый дрон.

Он так устал, он был так далеко.