Читать книгу Кадук - Сергей Самойленко - Страница 11

Марина стояла в квартире профессора. В ушах легонько звенело – словно где-то вдалеке кто-то провёл пальцем по тонкому стеклу. Но это ощущение быстро растворилось, и, будто ничего странного не происходило, она спокойно наблюдала за Твердовским. В его движениях было что-то завораживающее: размеренность, внимательность, почти ритуальная точность, будто каждое действие имело скрытый смысл.

Старик сидел, склонившись над столом, словно над древней реликвией, и всё это время водил толстым, чуть дрожащим пальцем по блеклым надписям на пожелтевшей карте. Губы его беззвучно шевелились – будто он читал не вслух, а прямо вглубь бумаги, разговаривая не с людьми, а с самой историей.

Лампа над столом потрескивала, бросая неустойчивый, жёлтоватый свет, и от этого лица присутствующих казались вырезанными из воска. Тишина тягуче давила, и только дыхание Твердовского нарушало её.

– Простите, профессор… – неуверенно произнесла Марина. – Вы говорили о каком-то «цикле»… и что кто-то уже здесь?.. Что вы имели в виду?

Старик не отреагировал. Его глаза блестели – то ли от волнения, то ли от ужаса. Рука, которой он водил по карте, заметно дрожала.

Зеленцев нахмурился, переглянулся с Мариной и, наклонившись ближе, тихо сказал:

– Не нравится мне всё это. Старика надо отвлечь, у него и так сердце ни к чёрту.

Он мягко положил руку на плечо профессора:

– Дружище, тебе надо успокоиться. Давай чайку попьём, передохнём, а потом вернёмся к карте. Мы же никуда не торопимся, правда, лейтенант?

Марина поспешно кивнула, но Твердовский будто не слышал. Он всё сильнее сжимал карту, словно боялся, что её отнимут.

– Это… метка… вот она… всё повторяется… – прошептал он, и голос его вдруг сорвался. Старик прижал ладонь к груди, сдавленно охнул и начал хватать воздух ртом.

– Быстро, звони в скорую! – рявкнул Зеленцев, подхватывая Твердовского. – Ух, тяжёлый чёрт… держись, профессор, держись!

Он уложил старика на пол, наспех расстегнув ворот рубашки. Марина уже диктовала адрес в телефон, лихорадочно шаря глазами по комнате. В спальне на тумбочке она заметила аптечку и баночку с таблетками.

– Валидол! – выдохнула она, и, не теряя ни секунды, помчалась обратно.

Полковник уже подложил под голову профессора подушку, стараясь удержать его сознание. Твердовский смотрел на них мутным, неподвижным взглядом, дыхание рвалось из груди хрипом.

– Давай мне таблетки и принеси воды, – коротко бросил Зеленцев.

Полковник ловко открыл упаковку и дал профессору несколько таблеток. Когда Марина принесла воды, профессор уже перестал глотать ртом воздух. Марина поднесла кружку к губам старика. Он сделал глоток, закашлялся, но немного ожил.

– Вот и славно, – облегчённо вздохнул Владимир Петрович. – Я уже думал, всё. Нельзя тебе так волноваться, дружище. Сердце – штука коварная.

Твердовский некоторое время молчал, потом хрипло произнёс:

– Помогите мне… подняться.

– Даже не думай! – отрезал полковник. – Сейчас приедет скорая, и ты поедешь с ними. Без споров.

– Нет… – выдохнул профессор. – Вы не понимаете… Мне нужно ещё раз взглянуть на карту. Мы… мы в опасности. Всё уже началось.

Марина и Владимир Петрович переглянулись.

– Друзья, – он обвёл их взглядом, в котором сверкала почти безумная решимость, – мир, который вы знаете, рушится. Цикл запущен.

Он попытался подняться, но силы окончательно покинули его. Марина осторожно придержала его за плечи, чувствуя, как дрожит старческое тело.

Во дворе раздался вой сирены. Свет фар скользнул по стенам комнаты.

– Слава богу, приехали, – выдохнула Марина.

Профессора бережно уложили на носилки. Доктор – мужчина лет сорока, усталый, но собранный – быстро осмотрел пациента, проверил давление, пульс.

– Срочно в больницу, – сухо сказал он. – Состояние тяжёлое. Любая задержка может стоить жизни. Сейчас подготовим носилки и заберём его. Доктор быстрым шагом направился во двор к стояшей машине.

Твердовский вдруг сжал руку Марины, по-детски слабо, но отчаянно.

– Прошу… дайте мне карту… хоть на минуту…

– Потом, – мягко ответила она, чувствуя, как горло сжимает странное чувство – жалость, смешанную с тревогой.

– Нет, не потом! – выкрикнул старик неожиданно громко. – Вы должны знать! Метка на карте – это не просто точка, это врата! Если они откроются, всё начнётся заново! Демоны, духи – называйте как хотите! Они уже чувствуют места, где тонка грань!

Его голос стал прерывистым, и он снова осел на подушки, положеные на пол под спину ослабшего профессора.

– Володя… Марина… найдите Волхалово острие… только оно может остановить Апокалипсис… – прохрипел он, и глаза его закатились. Зеленцев, прижимая руки к груди старика, пытаясь нащупать пульс.

В комнату вошли врач с санитаром с носилками в руках. Увидев задыхающегося профессора, доктор тут же кинулся к Твердовскому и немедленно сделал укол. Через минуту дыхание Твердовского выровнялось, но глаза остались закрытыми.

– Что случилось? Его состояние было стабильно, почему опять приступ? – сурово спросил он, держа руку профессора и слушая пульс.

– Разволновался, – коротко сказал Зеленцев, глядя на врача.

– Одно такое волнение – и его уже не спасёшь, – строго произнёс доктор. – В больницу немедленно.

Когда носилки выносили к машине, Марина стояла у двери, сжимая карту в руках. Ей вдруг показалось, что бумага под пальцами чуть теплее, чем должна быть, будто сама жила своей жизнью.

Доктор подошёл к ним:

– Кто-нибудь родственник?

– Нет, но мы близкие друзья, – ответил полковник. – Мы хотим знать о его состоянии, если можно.

– Узнаете, как только придёт в себя, – кивнул врач.

Зеленцев взял доктора под руку, отвёл чуть в сторону, что-то говорил тихо, но настойчиво. Марина воспользовалась моментом. Подошла к карете, где санитар уже закрывал двери.

Твердовский лежал бледный, с повязкой на руке, но глаза его вдруг открылись. Он смотрел прямо на неё, губы беззвучно шевелились.

Марина склонилась ближе.

– Что? Что вы сказали?

Губы старика едва шевельнулись, и еле слышно сорвалось:

– Стрыга…

Слово показалось чужим, будто произнесённым не человеком. Холод прошёл по коже.

Всё вокруг поплыло, линии мира размылись, белая машина, свет фар, лица – всё смешалось в мутной дымке.

Последнее, что Марина ощутила, – как в груди гулко отозвалось то странное слово, будто его отзвуком дрогнула сама реальность.