Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 51

Автобусы ЛАЗы везли рабочих, сено уборщиков, на дальние луга, к излучине Угры – за рекой уже находился Юхновский район и сам город Юхнов. День солнечный тёплый, выгружались весело, со смехом и шутками. Едва ли не со стоном, вдыхали в себя чистые луговые запахи скошенной травы. Кто-то с интересом оглядывался, любуясь невиданной доселе красотой, разливу лугов, со скошенными рядками валков, уходящих вдаль, что ограничивалась кудрявой зеленью леса вдали. А лес, что рядом, где высаживались люди, звенел разноголосицей птиц, и лёгкий ветерок шумел в кронах берёз, осин, кустарников. Из него веяло приятной прохладой, которая была так желанна притомившимся телам после почти часовой тряски по едва пробитым лесным и полевым дорогам.

И рядом река… Мужчины поспешили к ней, на ходу расстёгивая одежды, рубахи – на ком они были, – майки, штаны, и в трусах, в плавках падали в Угру. Девушки и молодые женщины, кто на сеноуборку готовился основательно, скидывали с себя платья, халатики и в купальниках также погружались в освежающие воды реки. Над Угрой стоял гуд – от стонов и смеха.

Остальной народ, и те, кто в годах, и те, кто не ожидал такого блаженства на просторах колхоза "Мир", и не позаботился о плавках и купальниках, с завистью поглядывая на купающихся, уходили в прохладу леса.

Пока не подвезли инвентарь: грабли, вилы – можно отдохнуть, понежиться, в тени деревьев и кустарников.

Автобусы ушли восвояси, в Татарково.

Люди собирались в группы, в группки – родственники, друзья, коллеги по работе – и обосновывались на приглянувшемся месте. В лесу стал слышен смех, разговоры. Кто-то из мужчин пропел:

– Ах, сенокос, сенокос, как здесь радостно до слёз…

А женский голос добавил:

– Ага, не твои ли слёзки, вон, висят на паутинках?

– Мои. По парному молоку тоскуют.

Послышались пикировки:

– Ага. Много тебя колхоз напоил этим молоком?

– Так быки производители вывелись, коровы от тоски сохнут.

– Так ты иди производителем.

– Так не берут, да и оклад маленький, чуть больше, чем у Татаркова.

– Вот тебе и стимул.

– Так жить негде. Не в коровнике же с коровами? Вот как получу квартиру, так и подамся в какой-нибудь колхоз, коровам хвосты крутить.

– Не-ка, не подашься.

– Это ж почему?

– Ты уже привык на балкончике молоко пить из бутылки или из пакета.

– Это точно. Разбаловались.

– Это кто как. Я на работе порой так упахаюсь, не хуже буйвола в пахоту.

– Ну, за блага цивилизации тоже надо платить: пóтом, трудом. Смиряться с низкой заработной платой, бесплатными сверхурочными, переработками и работой в колхозах.

– Ну, это у нас в полном ассортименте… То посевная, то сенокос, то уборочная, то переборка картошки в буртах, и всё – на дармовщину.

– Так тебе ж идёт рабочий день на производстве.

– Идёт. Только там за восемь часов, а тут ‒ все двенадцать. Отсюда-то, когда уедим, в десять часов вечера, а то и позже?

– Ага, если автобусы не забудут прислать. А то и пешим маршем пойдёшь.

– Зато загоришь, чистого воздуха напьёшься до самого пупка.

Константиновы ехали в первом автобусе. Они сидели на предпоследнем спаренном сидение. Саша держал на коленях полиэтиленовую сумку с двумя термосами: один с чаем – для Маши, другой с кофе – для себя. Полиэтиленовые пакеты, наподобие того, что держал Саша – продукция цеха пластмасс, освоенная года два назад – были почти у всех. Кулёк вместительный, состоящий из четырёх вклеенных один в другой пакетов, и был прочный, такой же, что сумка с продуктами, стоящая у Маши на коленях – матерчатая, обшитая бисером, с рисунком похожий на древнеславянский орнамент. Поскольку на луга путь был не ближним, молодые люди не раз пытались дремать, когда автобус выходил на более-менее ровный участок дороги. Маша дремала, приклонив голову к плечу супруга, а он – к её голове.

Но дрёму растрясало, водитель, то притормаживал, то переключал скорости со скрипом перед вечными спутниками колхозных дорог – на ямах и ухабах. Автобус качало с боку на бок, как яхту на волнах, он гремел дверями, скрипел сочленениями кузова. Но ЛАЗы мужественно преодолевали преграды, выезжали из них и, как бы обрадовавшись, с победным рёвом двигателей выходили на гладкую дорогу. Но радость оказывалась недолгой, и они, вновь чертыхаясь на канавах и избитых колеями дорогах, замедляли движение под недовольное урчание.

Маша всю дорогу не спала. Хотя глаза её были закрыты. Перед взором стоял Филипп. И то будка транспортёрщиц, то "гостевая" комната. Какой бы комната не показалась отвратительной вначале, в первую их встречу, теперь она ей всё больше нравилась. И что самое неприятное, а может и на оборот, Маша стала испытывать к Филиппу притяжение, волнение, желание. В его грубоватом поведении она находила даже приятные, дополняющие эмоции, ощущения. И она с наслаждением покорялась ему, и шла на то, чего с мужем они никогда себе не позволяли. И это её и удивляло, и восторгало. Мужчина перед ней как будто бы открылся заново, во всей своей силе, плоти и красоте. Теперь о нём хотелось думать, представлять, анатомировать и вновь складывать. Только в этот облик слабо вписывался Саша. Его застилала уже не тень, а явственный образ полюбившегося ей человека.

Когда выходили из автобусов, дышащих жаром нагретых кузовов, Константиновы прошли вначале в лес, чтобы в нём сложить свои сумки в одном месте с работниками цеха. Потом Саша, глядя, как молодые мужики и парни бегут к Угре, тоже засуетился.

– Маш, пойдём на речку! Искупнёмся.

Маша отказалась.

– Нет, я здесь побуду. Я купальник не одела.

– Да я ж тебя предупреждал… Ну, ладно, как хочешь. Я скоро.

И, по-детски подпрыгивая, устремился к Угре.

Филипп, выходя из последнего автобуса, вместе со своей бригадой из пяти человек – Маша была бы шестой, но она сразу отошла к Сашиной бригаде ещё на поселковой площади, – огляделся. Люди радовались освобождению из нагретой бочки на колёсах, и устремлялись кто куда. Волковичев-младший Олег и Клочеков-младший Олег, передав свои худые сумочки и пакеты Серёгиной и Угаровой, тоже поспешили к реке. Филипп было двинулся за ними, но мимо проходили пассажиры со второго и первого автобусов. Шли к лесному околку. И он притормозил, натолкнувшись взглядом на Машу.

Пока выбирали для бригады место, руководила этим Антонина, складывали термоса и сумки, Филипп ни на миг не выпускал из поля зрения Константиновых. Видел сквозь кустарники суету в их стане, кто куда уходил или где располагался на траве в тени. И как ему показалось, создавалась благоприятная обстановочка – в стане Керамики обезлюдило.

– Так. Ну, вы, бабоньки, тут отдыхайте, я пойду… – проговорил он, расстёгивая на себе лёгкую нейлоновую рубашку в мелких оранжевых, зелёных, жёлтых и голубых цветочках и разводах. Рубашка хорошо сочеталась своей пестротой с лесной палитрой, а вдали – сливалась в её общем фоне, как камуфляж.

– Ты тоже купаться?

Филипп ничего не ответил, направился по сочным травам по леску.

Маша, расположившись под тенью ивового кустарника, подстелила на траву Сашину рубашку и прилегла на неё, на спину, прикрыв глаза предплечьем правой руки. Была она в коротком лёгком сарафане, полы которого от нижней пуговица расходились, оголяя белые колени. Ножки стройные, и кожа ровная, чистая, туго обтягивающая мышцы и икры. Назойливые мушки щекотали их, и Маша, не открывая глаз, время от времени отгоняла насекомых ивовой веточкой, держа её в левой руке. Филипп, оглядывая молодое тело, невольно взглатывал, гонял кадык по упругой шее.

Ещё не видя, кто к ней подошёл, Маша вдруг испытала волну нервного озноба, вслед за которой тут же набежала тёплая, возбуждающая. Она непроизвольно закусила нижнюю губу и сбросила с глаз руку – перед ней стоял Филипп.

– Ты!

Он кивнул, продолжая её гипнотизировать.

– У-уходи…

Она пугливо обернулась, приподнявшись на локоток.

На этот раз он отрицательно покрутил головой. Неподалёку находились люди, и говорить что-либо с высоты своего роста было рискованно. Он подсел к ней на корточки.

– Слушай, вон там, – проговорил он полушёпотом, кивнув вглубь леса, – хорошие кустики. Я пойду к ним по бровке леска, а ты можешь напрямую. Я тебя там жду. А оттуда в лес дальше уйдём.

Маша смотрела на него распахнутыми глазами – в них были и удивление, и страх. Она хотела отчаянно запротестовать, но сразу, находясь в растерянности, ответить не успела, а он уже отходил от неё в сторону ерника. Кричать – не отважилась. Умолять было некого.

Маша едва не впала в панику. Её охватил нервный озноб. Она села, обхватив колени, прижалась к ним лицом, съёжилась, словно бы находясь на десятиградусном морозе. Что делать?.. Что делать?.. У неё к ногам словно бы привесили гири, они притягивали к земле, и она не в силах была сдвинуться с места. И в то же время за спиной как будто бы начали отрастать крылья, и чем дольше проходило время, тем они вырастали всё шире и шире.

Маша вначале прилегла на прежнее место, словно подчиняясь притяжению земли. К нему притягивали долг жены, совесть, воспитание. А призывали к действию, к полёту, вспыхнувшая страсть, и душа её от страха переметнулась к желаниям.

Она вновь вскинулась, обхватила колени и молила неизвестно кого, чтобы освободил её от искушения. Хотя бы – появление мужа! Но он был далёк от переживаний жены, занимался водными процедурами. И находящиеся вокруг люди сидели и лежали с безразличием отдыхающих…