Читать книгу Иван Пророк ХХ века - Борис Споров - Страница 19

И пришла победа на восьмом году: теория материализовалась – модель конструкции Неверова – Шлакбаумова ожила. Дело ускорилось, когда генеральным конструктором УП-1 был утвержден именно Шлакбаумов.

Человек далеко даже не третьей молодости, Шлакбаумов оставался по-юношески энергичным и юрким. Из всех, с кем общался Неверов, это был наиболее хваткий и эрудированный технарь. «Неверов – Шлакбаумов – первый тандем», – в год олимпийских игр шутили коллеги – те, что помоложе.

И хотя началом источника энергии служил общеизвестный распад, все-таки самовосполнение, сравнительная неиссякаемость источника являлись принципиально новым открытием. Но даже такая победа не радовала Неверова. Он пережил все это в мыслях своих и ушел далеко вперед. Его поздравляли, ему пожимали руки, его обнимали, везли на различные приемы и торжества, на грудь прикалывали звездочки и ордена, а он так и жил одиноким и отрешенным.

* * *

…Неверов закурил, опустил в карман газовую зажигалку и грузно пошел вверх по лестнице – и впервые он вот так вдруг ощутил, что поднимается по лестнице с трудом, даже в глазах рябит. Переведя дыхание, он вскинул взгляд на дверь, механически прочел табличку с фамилией «Пророков», поморщился и – странно – пошел назад, вниз.

А на дворе работала очередная осень. Дул ветер. Темные в грязно-белой оправе тучи волоклись по небу, но дождь проходил стороной. И когда ветер сквозил низом по асфальту, листья, наметенные под кустарник, шумели металлически холодно.

Совсем рядом за панельными домами текла городская жизнь, а здесь было тихо и даже по-осеннему сиротливо. Как на необитаемом острове в океане.

Неверов понуро свернул на площадку. Площадка была засыпана белым зернистым песком и со всех сторон ограждена заставой кустарника. Сел на скамью. Портфель поставил рядом с массивной чугунной львиной лапой – это была старая дореволюционная скамья, такую не сдвинешь, не опрокинешь. Некто, проектируя скамью, рассчитывал, видимо, на вечность. Еще одна такая же, на львиных лапах, стояла здесь же на площадке – напротив.

Изучая Неверова со стороны, можно было решить безошибочно – человек устал, человек в прострации, а ошибочно – человек изрядно выпил. Выглядел он много старше своих тридцати четырех лет, хотя и то было ясно, стоит человеку отдохнуть, «отрезвиться», посвежеть – и будет он выглядеть, может быть, и моложе своих лет.

Облокотившись на колени, Неверов курил и, казалось, бездумно глядел себе под ноги. Одни за другим прокатывались или проплывали мимо гонимые под кустарник летошние листья. Неверов провожал их глазами, а в мыслях бескрайние потоки невидимых частиц и видимых предметов перевоплощались в бескрайние потоки энергии. Все внешнее – энергия. Сплошной энергетический океан – недоказанный и неразгаданный.

Еще в начальной школе как-то по-особому восприняв понятие энергии, а позднее опять-таки особо закон сохранения энергии, уже подростком он был до крайности поражен и удивлен – сколько же вокруг этой энергии! Бывало, он щурился – в глазах проплывали радужные мельтешащие цепочки – и готов был верить, что воочию видит таинственную энергию, настолько велико было удивление. Прошли годы, десятилетия, но удивление не прошло, напротив, окрепло – и теперь уже академик Неверов-Пророков продолжал удивляться и поражаться. Исчезла детская абстрактность, но не щурясь он видел океаны и бури энергии вселенной. Упоительно музыкальными были минуты, когда он вдруг ощущал себя одиноким, как бы единственным разумным существом в энергетическом хаосе.

Резче дунул ветер. С одинокого клена сорвало зависевшийся одинокий лист. Желто-красный, он долго планировал в воздухе, а затем, вращаясь вкруг своей оси, как вертолет опустился и лег к ногам.

«Ладонь, – неожиданно сравнил Неверов и уточнил: – Женская ладонь». – Он склонил голову налево, направо, добродушно улыбнулся кленовой ладони; и в то же время услышал голоса – говорили мать и дочь:

– Мамочка, ты замерзла, мамочка, поедем домой, – шепотом умоляла девочка.

– Подожди немножко, постой, – торопливо ответила женщина. И не то всхлипывание, не то грудной простудный посвист донесся до слуха! Неверов прислушался. Через некоторое время диалог повторился…

Под нависшими ветвями удивительно зеленой сирени на скамье напротив сидела женщина в темном легком плаще, в вязаном берете. Рядом стояла девочка – худенькая, рослая. На ней был тоже вязаный розовый берет, такой же редкой вязки шарф, коротенькое осеннее пальтишко. С минуту Неверов и женщина смотрели друг на друга. Неверов ощутил неловкость и уже перевел было взгляд на кленовую ладонь, когда женщина не то виновато улыбнулась, не то болезненно сморщилась и, коротко вздернув голову, сказала:

– Здравствуйте, Иван Андреевич.

Неверов машинально оглянулся по сторонам, но рядом никого не было.

– Не узнаете… Иван Андреевич. – И опять виновато улыбнулась. Теперь и девочка повернулась к нему, насупившись, она смотрела исподлобья.

И вдруг – осенило:

– Да неужели? – Неверов поднялся со скамьи, шагнул навстречу. – Ведь это вы – Катя.

– Это мы… узнали.

– Здравствуйте, – Неверов неуверенно протянул руку. – Неужели? Да неужели это та маленькая дочка? – он не выпускал из своей ладони холодную ладошку Кати.

– Да… Наташа большая. Во второй класс ходит и учится отлично.

– Сколько же лет я не видел вас…

– Пять уже, даже больше, – поспешно ответила Катя.

– Надо же… Как вы здесь оказались? А вы, Катя, действительно, дрожите. Простудитесь…

– Нет, ничего, это так, пройдет. – Суетливо, непослушными руками она вынула из сумочки давнишнюю визитную карточку Пророкова. – Вот, – и предложила карточку, как бы оправдывая свой визит. – Мы, то есть я, Иван Андреевич, к вам я, Иван Андреевич, посоветоваться хотела, Иван Андреевич, вот по части Наташи…

Наташа вовсе сбычилась.

– Ко мне?! – Неверов и руки развел. – Помилуйте, так что же вы сразу не сказали?! Пожалуйста, прошу. Вот здесь мы и живем, да, здесь, и номер указан – 144 г.

Неверов оживленно жестикулировал рукой, как если бы вел глухонемых. Катя тихо засмеялась:

– Иван Андреевич, портфель забыли.

–..лище, – внятно произнесла Наташа.

– Что, что? – Неверов склонился к девочке, но пояснила мать:

– Это она так поправляет, значит, надо было сказать «портфелище».

– Портфелище. Славно, славно, прелюбопытно, – согласился Неверов и опять было забыл про портфель. – Склероз, – он безнадежно махнул рукой и только теперь понял, что в руке его визитная карточка – новенькая, сохраненная, как будто только что оттиснутая. – Доктор… Пророков, – прочел он вслух. – Не точно, да, устарела…

И уже на лестничной площадке второго этажа он приложил карточку к табличке.

– Я же говорил. Академик, да, академик, удивительно, сам никак не привыкну, но академик.

С животным страхом смотрела Катя на Неверова.

– Да как же это так – академик? В ваши-то лета, Иван Андреевич, как же это, а?

– И сам не знаю, Катя, честное слово, не знаю. Академик… Да что же мы стоим! – спохватился академик, начал искать ключи, но дверь бесшумно отворилась.

– Катька! – с естественной развязностью воскликнул Хам. Но Неверов так энергично взглянул на него, что Хам, показалось, даже присел в страхе – и уже тотчас рассыпался суетливым бисером: – Катюша, Катенька, Катюшечка, дочушечка, проходите, ах, маленькая, ах, крошечка, а как же тебя зовут? Наташа! Пальтишечко сюда, вот так… – И раздеться помог, и подставил под ноги теплые домашние туфли. А Неверов сверху наблюдал за Хамом и усмехался:

– Ах, Хам, Хам, неисправимый. Тебя только могила исправит.

– А я, мой президент, того – могил не признаю! – радостно выпалил Хам, вскакнул на табуреточку, помог Неверову раздеться, подхватил его тяжелый портфелище и чинно двинулся вперед, продолжая трещать: – А я скучаю, я – одни. Ева с Франчиком на чаепитии в гостях. А я один. Сиюминутно каминчик, того, засмолим, я и чурочек припас – жду, и вода кипит – кофейку, кофейку, да и винца можно в честь гостьюшек…

С камина приветственно громко крикнул Карл.

– А я тебя помню, – смущенно призналась Наташа. Глаза ее так и запоблескивали, точно встретила она сказочного героя. – Тебя зовут Карлом?

– Ну, отвечай, как тебя зовут? – обратился к ворону Неверов.

– Карл! – крикнул ворон, взмахивая крыльями…

Камин ожил. Сухие березовые полешки упруго и радостно потрескивали. Хам проворно накрыл на стол, не забыл он выставить и бутылочку красного подогретого вина, и пирожное для Наташи. Он уже откинул руку, чтобы пригласить к столу, когда Катя полушепотом спросила:

– А там, Иван Андреевич, соседи, да?

– Нет, все наше! – Неверов засмеялся и тотчас повел гостей в свои комнаты.

– Ой, ой, а книг, а книг! – доносились почти испуганные возгласы Кати.

Действительно, книги давно уже вышли за пределы кабинета, так что и гостиная фактически превратилась в библиотеку.

– Какая у вас большая квартира! А потолки, потолки! – изумлялась Катя и по возвращении в столовую. А Хам тут как тут:

– О, это не все, нет, Катенька! – он вопросительно глянул на Неверова. – Мне желательно похвалиться своими апартаментами тоже?

– Похвались, похвались, – согласился Неверов, усаживая за стол Наташу. А Хам так и заюлил вокруг Кати; и все сбочку, сбочку, все наперед, как петух перед курицей… И здесь Катя восхищалась. Неожиданно без тени улыбки Хам сказал:

– Катька, смотри, ни слова про Наташку. Враз загубишь, не время, он занят. – Хам закатил к потолку глазки. – Проблема мировой важности: день пропал – и голову снимут. В академики не за красивые глазки посвящают. Думай.

– Нет, нет, нет, – зашептала Катя и мелко-мелко запотряхивала головой, мол, понимаю.

– Деньжат надо – скажи. А то и не говори, я сам выделю.

– Нет, нет, нет, – опять испуганно зашептала Катя.

– Вот так и живем, ничего живем! – воскликнул весело Хам и похлопал Катю по спине. И вновь тихо: – Деньжат я подброшу. Я ведь знаю, что твой летун отлетался и ты под окнами не первый раз отираешься, – все знаю… Вот так и живем!..

Нет, Хам не сел вместе с гостями за стол; он опекал их, предупреждая малейшее желание. А когда поужинали и осталось вино и кофе, он ловко отделил от стола Наташу, усадил ее в кресло перед камином, принес книги с картинками из жизни животных, увлек ее, а сам исчез. Он был здесь, но был так, что его не замечали, вернее, замечали, но так же, как Карла, как камин, как вино или фрукты на столе.

Катя отогрелась, на ее бледных щеках проступил румянец, недоумение и робость в глазах сменились восторженностью и скрытым ликованием.

– Я давно собиралась к вам, Иван Андреевич, да все не решалась как-то.

– Что вы, в любое время к ужину, пожалуйста, – стараясь непринужденнее и бодрее, отвечал Неверов, но чувствовал, как все тело его наливается непомерной тяжестью. – У вас ко мне вопрос?

– Да нет, Иван Андреевич, не вопрос, а посоветоваться я, Иван Андреевич, хотела бы…

– Я готов, слушаю, – выражая внимание, Неверов склонил голову, а у самого глаза под веки уплывали.

– Дочка вот, Иван Андреевич, умница, отличница она, Иван Андреевич. Во второй класс ходит, а учительница говорит, Иван Андреевич, что ее хоть теперь в третий класс можно бы перевести. Умница она, Иван Андреевич. Учительница говорит, школы есть особые для детей способных. Так вот не могли бы вы, Иван Андреевич, посодействовать, в особую школу Наташу определить бы?

– Это хорошо, это очень хорошо… Какова же ее специализация? Простите, простите, – спохватился он. – То есть чем она увлекается? – Неверов поерзал на стуле, не понимая, чего же ему не хватает. Зато понимал Хам, он давно уже засек неудобство и ждал лишь момента, чтобы пересадить академика из стула в кресло.

– Да она, Иван Андреевич, всем увлекается, но особо птиц любит, бабочек, жуков – она их всех по-латыни знает…

– Значит, биолог. – Неверов механически на короткое время поднялся со стула, но этого было вполне достаточно: Хам мгновенно сменил стул на кресло. Неверов закурил, сел в кресло, откинулся на спинку, положил руку на подлокотник и облегченно вздохнул: – Значит, биолог. Впрочем, ни один ученый не обошел живую материю, то есть живую форму материи. Биология для начала тем и привлекательна, что предоставляет в распоряжение естественную лабораторию. Окружающая среда с детства под руками. Это хорошо. – И вдруг он понял, что, собственно, и не знает, чем может помочь Кате, – как, каким образом? Он скорее помог бы одаренному кандидату наук, а не девочке-второкласснице. Поняв это, он обеспокоенно взглянул на Хама. И Хам не заставил ждать.

– О мой президент! – Быстро и аккуратно Хам наполнил вином высокие рюмки. – И не думайте о пустяках! Пока вы с Катенькой допьете винцо из этих изумительных хох-рюмок, все будет в ажуре! – Он вскинул руку ладошкой вперед: – Тихо, никаких возражений, не принимаю.

– Сделай милость, – приятельски одобрил Неверов. А Хам уже взвинчивал диск телефонного аппарата.

– Але, это я – с улицы графа Толстого, – отрекомендовался Хам. – Да. Выслушайте, отвечать опосля будете! – внушительно предупредил он. Неверов с усмешкой кивнул Кате: знай, мол, Хама! – Так вот, любезный, есть девочка-вундердитя, уклон – естественные науки. Будущее человечества. Открытие академика Пророкова. Учится во втором классе. Так вот, скажите мне, любезный, а я запишу, в какой спецшколе ее будут учить? Так, так, теперь вы мямлите, а надо конкретно отвечать, конкретно! – повысил голос Хам, а сам подмигнул Неверову, который беззвучно смеялся и от удивления лишь головой крутил. – Итак, записываю… С изучением латыни? Ничего, она и без вас эту мертвечину освоила… Директор Бродский? Стоп. Меня он не интересует, по мне хоть Брем. Точка. Кладу трубку. – Сияющий Хам повернулся к столу: – Все. Точка. Э-э-э, а винцо-то не выпили. Что я говорил?! Хоть завтра – в спецшколу, – пояснил он Кате, но та, слыша район, где находится школа, опечалилась:

– Это так далеко, так далеко от нас. Несколько пересадок, а я ведь работаю, я ведь не смогу провожать, а она мала…

– Ах, проблема, ах, проблема, – дурашливо закудахтал Хам, но тотчас же серьезно доложил Неверову: – Знаю я эту школу, и директора знаю – долборез в науке, но хозяйственник неплохой, со связями, на оборудование гроши вышибать умеет. Занятия там проводятся в одну смену. – Далее он обращался и к Кате: – Следовательно, распорядок таков: Таричан везет Ивана Андреевича на службу, затем отвозит нашу биологиню в школу. Ну а домой доставить проще простого. Когда же машина будет круглосуточно под Пророковым, наша биологиня получает творческий день – достаточно по телефону звякнуть в школу. Надеюсь, у вас телефон есть… Нет. Ничего, завтра будет. Ну, каков я?! – Хам победно вскинул голову, считая, что за «Катьку» он реабилитировался сполна. После бурных похвал и восклицаний в его адрес Хам позволил себе рюмочку винца. И вновь его не стало, то есть стал он неприметным…

Неверов слушал, отвечал, а тяжелые веки смыкались, голова прерывисто клонилась, а в сознании уже зарождались и плыли полубредовые мысли и видения из мира абстрактных снов.

– Наверно, мы пойдем, Иван Андреевич отдыхать будут, – шепнула Катя в сторону Хама и дочери, но Хам и ухом не повел. Зато Неверов тотчас встрепенулся:

– Нет, нет, не уходите… с вами мне даже хорошо. Правда, я невыносимо устал, не сегодня, вообще устал. – Он усмехнулся. – Стариковская усталость.

– Вы, Иван Андреевич, очень изменились… и глаза ввалились, и морщины, а уж седой до крайности. Беречь себя надо, а перво-наперво режим строго соблюдайте.

– М-да, все мы режим соблюдаем: бежим, бежим, а на пути режим, оббежим режим и снова бежим… Когда все бегут, обгоняют друг друга, и ученому непозволительно шажком ходить. Не спи две ночи подряд, и никто не скажет: соблюдайте режим. Все дела, все спешные дела. – Неверов пододвинул Кате вазу с фруктами. – Вы ешьте, Катя, ешьте, это очень вкусно – из Туркмении привезли… Как хорошо, что именно сегодня вы у нас в гостях. Вообще мы затворники, у нас редко кто бывает. А у вас, Катя, муж ведь, помнится, летчик?

Катя потупилась, тщательно разглаживая уголок кофты, прерывисто вздохнула.

– Нет, Иван Андреевич, нет его, – тихо ответила она. – Вдвоем мы, с дочкой. Два года как схоронили мы его.

– Вот как, – Неверов смущенно сник. – Извините, я ведь не знал.

– Как тогда его полечили, так после вроде и ничего: и пить не пил, и не хулиганил, а какой-то тихий стал, вдумчивый, все хмурился. И домой, на родину часто звал. А мне дочку хотелось выучить здесь, да и привычка, да и квартиру жаль… А в последний год вовсе сохнуть начал. Работу бросил, уехал к себе на Рязанщину, а через неделю враз и на тебе – телеграмма: умер. Там и похоронили…

– Да, да, – неопределенно согласился Неверов. – Тут уж никуда не денешься. Как говорится, мировой химический процесс… В нем был дух, в нем была сила, энергия, энергия и от распада, даже ее часть мигрирует в блуждающую массу… – И вновь спохватился: – Вы уж не особо убивайтесь, у вас ведь дочка.

– Спасибо, Иван Андреевич, уже свыклось, два года минуло. – Катя улыбнулась, как будто освободилась от страданий, пережила боль. – Вы себя берегите, Иван Андреевич. Отдохнуть бы вам надо. Взяли бы отпуск, родных бы навестили, детство бы вспомнили…

Неверов с удивлением взглянул на Катю.

– Ах, Катя, Катя, добрая Катя, – губы Кати мелко задрожали, она еле сдержала слезы. – Какой отпуск, да и что это значит – отпуск?.. А потом, родителей у меня давно нет и родственников, наверно, тоже нет. У меня все здесь, и родина для меня – все наши штаты и дальше. – Неверов засмеялся более естественно и звучно. – Меня бы точнее Колесовым звать или Дорожным. Я ведь родился в вагоне – в квартире на колесах – между Самарой и Оренбургом. Так что мне и ехать некуда… А, право, любопытно, напишут в некрологе: родился между Оренбургом и Самарой на двести двадцатой версте.

– Нет, Иван Андреевич, это совсем и не смешно, это грустно, – уверенно возразила Катя. – У каждого человека должно быть чуточку родной земли. Человек должен сознавать, что есть у него родной уголочек. А иначе и Родину не полюбишь, ну как любить такое большое государство? – она даже смутилась перед своим открытием. – А без любви да без родины посторонним, сиротой сделаешься.

– Не понимаю. Не знаю, как любить родину, государство или там штаты? Надо любить дело, свое дело, а остальное – так, само собою… Вот если бы меня перебросить, ну, скажем, в Антарктиду, но вместе со своими делами, с институтом, я и там точно так же буду жить, но если здесь оторвать от меня дело, с институтом и прочим, то я погибну – распадусь.

Катя снисходительно улыбнулась.

– Это, Иван Андреевич, пока. Это пока вы физически здоровы и живете внутри науки.

– Хорошо сказано: внутри науки. Именно внутри… А как же иначе?! – Неверов, казалось, окончательно взбодрился. – Земля для человека – место временное, человек – микроэлемент вселенной. Да, да, и не сомневайтесь. Когда мы познаем законы образования и передвижения макроэнергии – более материальная связь в пространстве уже доказана, – тогда, возможно, без труда человек будет совершать прогулки в иные миры. Да, Катя, и не настолько уж глупо утверждение, что человек вечен. Может быть, это звучит и абстрактно, но поверьте, не исключена вероятность, что мы, ну, через миллион лет, с вами встретимся, хотя бы особями иного вида…

– Иван Андреевич, Иван Андреевич, вы счастливый, вы и теперь можете гулять где угодно. Но, честное слово, и тот человек счастлив, у которого возможности такой нет, но есть другое: родина, с которой он роднится, постоянно чувствует это родство, – это тоже счастье, маленькое земное счастье…

– Возможно, – вяло согласился Неверов. Он прикрыл глаза и болезненно потряс головой. – Эх, как я устал, устал смертельно…

Катя поднялась со стула и нерешительно подошла к Неверову.

– Вы, действительно, устали, Иван Андреевич, у вас очень усталый вид, Иван Андреевич. Берегите себя, Иван Андреевич, – верной рукой она тронула его плечо, он положил свою ладонь на ее запястье и сказал признательно:

– Спасибо вам, Катя, спасибо, но пока иначе никак нельзя. Не знаю, как иначе.

Она подбадривающе тряхнула головой и обратилась уже к дочери:

– Наташа, пора домой, уже поздно. А нам ведь еще добираться.

– Ну, добираться 20 минут, – успокоил Неверов, поднялся из кресла – рука Кати беспомощно болтнулась с его плеча.

– Что вы, двадцать минут автобуса прождешь да ехать час. – Катя подошла к дочери, а Хам тотчас юркнул под руку Неверову.

– Мой президент, – шепнул Хам, – надо бы им пятачков подбросить, а то ваша кандидатка будет являться в спецшколу рязанской сиротой, невзрачненько как-то.

Неверов сосредоточился и быстро начал обшаривать свои карманы – пусто.

– Вот, – Хам сунул в руку вдвое сложенные полусотенные кредитки. – Пятьсот, – шепнул он, – пока хватит.

Неверов кивнул, соглашаясь, а кредитки предательски хрустнули под пальцами.

– Минуточку, минуточку, – залебезил Хам. – Минуточку, Катюшечка, я приготовлю великолепный молочный коктейль! – И он мгновенно усадил всех за стол. – Всего минуточку! – Но прежде чем скрыться на кухню, он снял трубку с телефона и набрал номер. – Таричан. Машину сей момент…

Неверов только руками всплеснул – как же это сам он не догадался отправить их с Таричаном!

– Вы знаете, Катя, честное слово, я бы погиб без Хама. Не голова а какой-то вычислительный центр – все предусмотрит! – А в руке опять предательски хрустнули кредитки. – Катя, – начал он точно объяснение в любви, – не отказывайтесь, иначе я крайне огорчусь. Мне это ничего не составит. Дело в том, что Наташа, да, Наташа вроде бы мне теперь как родственница, мой кандидат. В общем, вот для нее… на первый случай, – и Неверов сунул ей в руку деньги. Бедная Катя механически взяла их и, опомнившись, горько заплакала.

– Иван Андреевич, Иван Андреевич, зачем вы так, Иван Андреевич, не надо, Иван Андреевич… поцелуйте Наташу, Иван Андреевич, поцелуйте ее – и все.

Неверов совсем смешался, и трудно сказать, как бы все обошлось если бы не Хам. Он угрем выскользнул из кухни, заприплясывал, закрутился вокруг стола, и уже через минуту все успокоились, заулыбались, с удовольствием потягивая пенистый холодный коктейль.

* * *

Неверов так и сидел за столом, обхватив голову руками. Хам передал гостей Таричану и возвратился в столовую.

– Иван Андреевич, – тихонько пропел он, – Иван Андреевич, может быть, баю-бай?

Неверов промолчал. Налил большую рюмку вина и Хаму налил.

– Я не могу так, не могу. Я устал, понимаешь, устал.

– Понимаю, – доверительно согласился Хам, – вполне понимаю. Значит, пора передохнуть. Плюнь, Пророков, на все и отдохни. Главное – плюнь.

– Легко сказать, а как…

– А вот так. – И Хам, сложив губы в трубочку, звучно и резко плюнул в камин, так что поднялось облачко пепла. – Вот так. Пардон, я – отдыхать.

– Хочу в Италию!..

– Ню, ню, ню, ню, – присюсюкнул Хам. – Куда захотел Иван Андреевич. А может быть, в Салоники или Никосию? Даже Пророкову – туда нельзя. Катьку хоть в Пентагон, Неверова – нет.

– Пожалуй, – Неверов вздохнул. – Да и какой отдых, когда впереди главное.

– Главное, – передразнил Хам. – Главное Пророков уже выдал. Теперь можно бы и без Пророкова, только ведь удобно на объезженной кобылке. Гла-а-вное! Позвольте мне, я завтра же объяснюсь со всеми вашими полпредами и президентами… Эх, и закатимся куда-нибудь в Пицунду! Давненько не бывал в Сухумском ботаническом…

– Нет уж, – возразил Неверов, – ты в дела казенные не надо… Хоть бы на день, на неделю куда-нибудь удрать, хоть бы журналы, новинки просмотреть…

Теперь Хам усмехнулся:

– Да, мой президент, от себя уже не удерешь – новинки просмотреть.

– Действительно… Послушай, Хам, – уже нетрезво спросил Неверов, – а у тебя родина есть?

– Есть, – охотно согласился Хам. – Где я есть – там и родина есть.

– Где же ты родился? Я вот между Оренбургом и Самарой.

– Вот и я, где живу, там не родился… Э, мой президент, эти проблемы достойны Катькиного ума.

– Не смей, – предупредил Неверов и погрозил пальцем. – Она женщина добрая, и муж у нее умер… на родине. А как она сказала: человек должен иметь родину… иначе на большую Родину любви не хватит.

– Насер, то есть нас-тоящая ер-унда. У кого не хватит, а у нас с избытком. Я вот весь шарик люблю!

Неверов засмеялся:

– У тебя, Хам, мышление космическое. Молодец, какая там родина! Мы – дети мира.

– Мы – дети мира! – восторженно подхватил Хам. – Дети вселенной! Дети солнца! – как говорил великий утопист Чернышевский.

– А вот они – другие. Что же им прикажешь – излучиться? – Неверов вторично погрозил пальцем. – Нет. Они живут и думают иначе. Им домик подавай и чтобы рябина под окном, а что за горизонтом – это уже вселенная… А все-таки, наверно, забавно иметь такую булавочную, ну, молекулярную родину, – заметно хмелея, продолжал Неверов. – Представляешь, закатывается Ванька Пророков, то есть Неверов, в свою булавочную вотчину на лимузине. И недоумевают булавочные аборигены: кто же это такой? Да это Ванька Неверов! Простите, не Ванька, а академик Пророков Иван Андреевич. И булавочная родня, разиня рты, балдеет. Но выходит наперед булавочный пращур в посконной рубахе и босой и говорит: «Выпорю, сукин сын! В булавочном царстве ты навечно приписан Ванькой Неверовым и не моги иначе никак. Ты свои академии оставь при себе, а пророком и подавно не прикидывайся. Иди-тко в дом, моя баба щами тебя накормит».

Неверов умолк, а Хам одобрительно захлопал в ладоши:

– Браво, Иван Андреевич, браво – изумительно и достоверно! И хватит забивать голову булавочными проблемами.

– Да. А я ведь не знаю даже, где родились мои отец с матерью. Каков, а?

– Твой отец – дитя революции, он не признавал булавочности. Он возводил мосты и строил дороги, чтобы по ним двинуть легионы на освобождение мира. Он жил мировой революцией.

Неверов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, усмехнулся.

– И один из возведенных им мостов рухнул при испытании на прочность и, увы, загубил Андрея Неверова. Поэтому, наверно, и не свершилась мировая революция.

– Не кощунствуйте, Пророков, мировая революция свершится, и свершите ее вы! – Хам дурашливо захихикал. – И не без моего участия, то есть под моей эгидой.

– Ню, ню, ню, – теперь прогунявил Неверов, поднялся и, покачиваясь, пошел к себе, для памяти повторяя: – Узнать, узнать, откуда мои предки… хочу в Италию.

– Ладно хоть, не на Колыму, – вслед ему проворчал Хам.