Читать книгу Иван Пророк ХХ века - Борис Споров - Страница 5

Работалось день ото дня легче, мыслилось глубже. Дома порядок и никакой заботы: вовремя дымился кофе, шипели завтраки и ужины; обедал Неверов обычно в институте или вовсе не обедал. Во всю стену встали стеллажи, книги с пола, с подоконника и со стола выстроились по полкам. Так, по определению Хама, создавался мини-уют. В знак благодарности Неверов купил Хаму стального цвета с синей ниткой костюм-тройку и великолепные на мягком ходу туфли. Хам был тронут, но категорически потребовал галстук-бабочку и ермолку.

– Да, да, ермолку бархатную, голубую…

Механически перелистывая новую публикацию шефа, Неверов согласился с ермолкой и спросил:

– А что это у тебя за шрамы на ноге? Да и прихрамываешь ты чуток. Воевал?

Хам кашлянул в кулачок:

– Нет, мой академик, я не воюю, хотя правильнее – я постоянно воюю, потому что жизнь – это борьба… А шрамы, о, шрамы! Вот когда я убедился, что и гении не все гениальны. Вы, мой академик, тотчас поняли, что моя миссия, моя эгида – благо, без меня жизнь обретает суету.

– Да, да, – рассеянно согласился Неверов, – без тебя будет хуже, ты как промежуточная функция…

– И не только, ведь наша обоюдная деятельность только начинается, – ввернул Хам. – Так вот, решил я как-то посодействовать одному небездарному юноше. А он и окажись психом, чухнутым. (Десять лет безрезультатно лечат!) Идиот, одним емким словом. Хлопал, хлопал он на меня своими гениальными зенками, да и взвыл: «Иуда!» Схватил топорик да хрясь по копыту, по ноге, значит. Его в больницу, меня – в музей. Очнулся от адской боли – это мне уже клеймо с инвентарным номером на ногу всобачивают. Пришлось терпеть. Ладно не на лоб… Что дальше? О, дальше! Дальше я воздавал по заслугам. Они запомнят 23107425 – мой инвентарный номер! – Хам победно запосверкивал глазками. Он аккуратно размял сигарету с фильтром, на огне газовой зажигалки прокалил фильтр, прикурил и тотчас пустил цепочку бисерных колец. – В первую ночь моей музейной жизни я определил, что к чему, во вторую ночь определил, что куда, третьей ночью позвонил за пределы – причем звонил из ученого кабинета, которым заведовал Растяпин, великолепная кликуха! – и попросил транспорт. Короче, организовал великолепную вывозку – ну, кое-какие иконки с окладами, кое-что из раскопок, из чеканного золотого – на миллионы международных пятачков. Но это так, ради проучения, – морщась, заключил Хам.

– Угу, следовательно, ты жулик, – определил Неверов. – Я сдам тебя не в музей, а куда следует.

– Нет, я не жулик, я – эгида. А если сдашь меня куда следует, я накажу и тех как следует. Вывезу, ну, хотя бы архивы. Ловко! – Хам подмигнул лукаво.

– А если тебя до этого к стенке: пих-пах!

– Ничего не получится – пытались! Я – вечный… А то и проще: пожалуюсь в ООН – в комитет по правам человека. Вот так, Иван Андреевич.

– Тебя не переговоришь, ты все хода и выходы знаешь, – невнятно ответил Неверов, погружаясь в чтение.

– Это точно, – согласился Хам. – Я все знаю, но не все могу. Хотя иногда мне кажется – точнее: я все могу, но ничего не знаю. Я, знаете ли, дифференциатор, все знаю, но лишь от готового единого целого. Целое, к примеру, выдумываете вы, мой академик, а уж дифференцирование я организую отличненько. Так сказать, причина ваша, следствие – наше.

– Все шутки молотишь, – Неверов отвлекся и тоже закурил.

– Какие шуточки, Иван Андреевич, не до шуточек, – возразил Хам и на какое-то время оцепенел, задумался: лицо его стерлось, сгладилось, и голос зазвучал сглаженно, без эмоций: – Да, мой академик, дела у нас затеваются большие…

– Не пойму, с какой стати ты вовсю меня кроешь академиком?!

– Ах, не лукавьте, не надо, Иван Андреевич. – Хам небрежно усмехнулся. – Или вы сомневались хоть однажды в своем академическом будущем? Если вы ответите «да», то это будет сознательной ложью… И, знаете, при рациональном расчете через пять-шесть лет вы, мой мальчик, – академик.

– До тридцати пяти?!

– Бесспорно… Кстати, чуточку пофантазируем. Итак, ваш милый кумир-теоретик болен. Заболел старикашка, заболел, м-да. Он скоро того, на жертвенник… Ну-ну, без амбиций, Иван Андреевич, я же сказал – пофантазируем. Да и все вы там будете в свое время, дело естественное. Только одному ясно, когда он туда, а другому до конца – не ясно. Старичку ясно, старичок ваш того, через полгода под фанфары, как говорят шутнички – в иное измерение… Ведь я же сказал, Иван Андреевич, – довольно строго повторил Хам. – Не каждый же день я в откровении. Лучше выслушать, а потом сожалеть, чем сожалеть, что не выслушал. Так вот. – Хам резко изменил интонацию, вновь шуточки, смешочки. – О, мой академик, через скорое время вы возглавите работу лаборатории, а ведь лаборатория – сердце института. А кому еще? Некому… Тогда уже, видимо, и предложат новую тему – заказ государственной важности, а я бы сказал, мировой важности… О, в этом заказе двадцать званий академиков, сотни премий и орденов, ну и степеней, естественно, не меньше. Короче, как говорили ваши древние: овчинка выделки стоит… В лаборатории будет тесновато, и здесь, – Хам обвел указательным пальчиком комнату и подмигнул, – тоже будет тесновато. Нам надобно перебраться, да и этот летунчик скоро заявится, мешать-то он не осмелится, но харю евонную созерцать невелико удовольствие. Так вот, мой академик, в ближайшее время надо бы перебраться поближе к центру, к Академии… Займем, ну, хотя бы небольшой этажик графского особнячка. Имеем право? Имеем, для того и революции вершили, чтобы пользоваться приватизированным. Итак, этим займусь я. – Хам хмыкнул, закатил глазки под потолок. – Катька, стерва, не греми каблуками, не сигналь! Брюхатая, ног не видит, а туда же!.. – И он снисходительно постучал ложечкой по радиатору. – Пусть потешится, скоро ее грешная жизнь войдет в постоянство, да и мы скоро, как говорят молодые, отвалим из этой одиночки… И кончится мое жертвоприношение! Приобрету широченную тахту, обставлю кабинет, буду устраивать приемы! Эх!..

Теперь уже Неверов искренне смеялся – фантазер! Но из головы не выходила тревога – предсказание о шефе.