Читать книгу Зови меня Дженни - - Страница 11

Дженни

Мы вышли из «Феникса» будто сквозь густой, химический туман. Голова была тяжёлой, тело – чужим и ватным после капельницы, но в груди клокотало что-то острое и живое. Ярость? Беспомощность? Осознание, что нас только что официально выдернули из реальности за ниточки, привязанные к нашим венам.

Мы стояли на тротуаре, молча глотая холодный воздух, пытаясь прийти в себя. И тут зазвонил мой телефон. ХЛОЯ. Картинка с кричащим хомяком.

Я с трудом нажала на ответ, поднесла трубку к уху.

– Алл… – не успела я договорить.

– АЛО! – в трубке завыл голос Хлои, в котором смешались паника, непонимание и дикая обида. – Джен! ТЕБЯ ВЫСЕЛИЛИ ИЗ ОБЩАГИ! Мне только что принесли бумагу, что комната подлежит освобождению в течение СУТОК! Что происходит? КАКОЙ АКАДЕМ? КАКОЙ ОТПУСК? ТЫ ЧТО, ВООБЩЕ, ТВОРИШЬ?!

Её слова били, как молотком, по ещё не прошедшей химической дурманости. Я закрыла глаза. Так быстро. Они даже не дали времени. Просто выкинули. Как мусор.

– Хлоя, я…

– НЕТ! Не «я»! Объясни! Ты вляпалась во что-то? Это из-за того твоего проекта? Они что, секта? Ты должна мне всё рассказать, прямо сейчас!

Я посмотрела на Джейкоба. Он стоял рядом, слушая обрывки криков из моего телефона. Его лицо было напряжённым. Он всё понял. Он прочитал это в моих глазах, полных паники и стыда.

Я не стала ничего объяснять Хлое по телефону. Просто спросила, глядя прямо на Джейкоба, тихо, но чётко:

– Джейкоб. Могу я… пожить у тебя? Пока… пока не придумаю что-то.

Он просто шагнул вперёд, обнял меня одной сильной рукой за плечи, прижал к себе, и я уткнулась лбом в его куртку. Его голос прозвучал прямо над моей головой, низкий и твёрдый:

– Конечно. Столько, сколько нужно.

В трубке повисло недоумённое молчание, потом: «…Джен? Ты где? С кем это?»

Я приподняла голову, всё ещё чувствуя тепло его объятия, и прошептала ему прямо на ухо, чтобы Хлоя не услышала:

– Могу я свою подругу позвать сегодня к нам? Она… она сейчас одна, и ей страшно.

Он кивнул, не отпуская меня. Его ответ был прост: «Да».

Я снова поднесла телефон к уху, и в моём голосе появилась странная, почти весёлая нота – смесь отчаяния и дикого, бунтарского решения.

– Хлоя. Успокойся и слушай. Да, меня выселили. Да, этот «академик» – часть всего этого. Объясню позже, когда увидимся. Собирай свои самые необходимые вещи. И всю свою выпечку. – Я сделала паузу, глядя на понимающе улыбающегося Джейкоба. – Сегодня ты готовишь печенье двум обдолбанным танцорам. У нас будет пижамная вечеринка. Адрес я сброшу. Быстро!

В трубке на секунду воцарилась тишина. Потом раздался шумный, облегчённый выдох.

– Ты жива. И ты в порядке. И у тебя есть план. – Хлоя говорила быстро, уже переключаясь в режим действия. – Ладно. Я беру свою лучшую миску для теста, носки с котиками и запасы какао. Жду адрес. И, Джен… будь осторожна.

– Мы будем, – сказала я, и это «мы» прозвучало для меня самой неожиданно уверенно.

Я положила трубку. Мы с Джейкобом стояли, обнявшись, посреди тротуара. Он медленно отпустил меня, но его рука ненадолго задержалась на моей спине.

– «Обдолбанные танцоры»? – переспросил он с одной из своих редких, настоящих улыбок.

– Это диагноз, – парировала я, набирая адрес Хлое. – И пропуск в твою квартиру. Ты уверен?

– Я никогда не был так уверен, – сказал он просто, подзывая такси. – Пора домой. Наш новый дом, похоже, сегодня будет полон.

***

Тишина в комнате была густой, в ушах звенело, будто только что отгудело что-то очень громкое, но это был просто шум собственной крови. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они казались чужими. Белыми, холодными, слишком лёгкими.

– Джейкоб, – голос мой прозвучал глухо, словно из ватной пещеры. – Что они нам вкололи? Я… я ничего не чувствую. Совсем. Как будто кто-то выключил рубильник. Меня выгнали из дома. У меня нет крыши над головой. А внутри… пусто. Тишина. Это страшнее, чем если бы было больно.

Он медленно, с трудом повернул голову. Его глаза, обычно такие тёмные и живые, были туманными, как два застывших озера.

– Адреналиновые блокаторы, наверное. И серотониновые стабилизаторы, – произнёс он, и каждое слово давалось ему с усилием. – Чтобы мы не паниковали. Не сбегали. Не устраивали истерик. Чтобы принимали всё как есть. Удобный биоматериал.

Он попытался сжать кулак, но пальцы слушались плохо.

– Они стирают нас, Дженни. По капле. Сначала личность, теперь – эмоции. Остаётся только функция. Танец. Выносливость. Послушание.

В этот момент в дверь врезался резкий, настойчивый, живой звонок. Он врезался в нашу химическую апатию как нож. Джейкоб вздрогнул, словно его ударили током, и с видимым усилием поднялся с дивана. Его движения были медленными, как у человека под водой. Я слышала, как он шаркает ногами к прихожей, скрип двери…

И тут в нашу стерильную, отравленную тишину ворвался ураган. Чистый, яростный, настоящий.

– БЛЯТЬ, РОУЭН, КАКОГО ЧЕРТА У ТЕБЯ ТАК МНОГО ШМОТЬЯ??? – проревел голос Хлои, и в нём звенели и ярость, и страх, и безграничная усталость. – Я полтора часа тащила эту твою чёртову коробку с краской! Она бьёт по ногам! И твой старый плед, который пахнет псиной! Зачем он тебе? И книги! Тяжеленные!

Я заставила своё онемевшее тело подняться и поплелась в прихожую. Картина, открывшаяся мне, выбила остатки химического тумана ударом под дых.

Хлоя стояла на пороге, похожая на взъерошенного, разгневанного воробья. Волосы выбивались из-под кепки, щёки пылали от холода и гнева. Через плечо была перекинута моя огромная спортивная сумка, битком набитая. В одной руке она сжимала мой рюкзак, в другой – коробку с «Венецианским рубином». И, о чудо, в её левой руке, зажатой как трофей, действительно была синяя эмалированная миска для теста. Символ домашнего ада, нормальности, войны, которую она вела на своей территории.

Джейкоб застыл, прислонившись к стене, и смотрел на это явление с немым благоговением и лёгким ужасом.

– Я… я не всё смогла упаковать! – выпалила Хлоя, её взгляд, метнувшись, нашёл меня. В нём мелькнуло что-то похожее на панику. – Но я взяла твои тёплые носки! И ту майку, которую ты любишь! И все эти твои обезболивающие… хоть они и не помогают! И… – она запнулась, и её голос внезапно сломался, – …и ту фотографию, где мы с тобой в парке. Ты тогда обкурилась и упала задницей на лицо спортсмену. Помнишь?

Что-то огромное и тёплое, пробивая химическую блокаду, рванулось из самой глубины моей груди к горлу. Я упала к ней. Буквально. Сделала два шага и просто рухнула на неё, обвив руками так сильно, что кости затрещали. Я вжалась лицом в холодную ткань её свитера, впитав запах улицы, её дешёвого цветочного шампуня и чего-то неуловимо родного.

– Прости, – прохрипела я, и это было первое за сегодня настоящее слово, вырвавшееся из самого нутра. – Прости, прости, прости…

– Да замолчи ты, – Хлоя хлопнула меня по спине, но её руки тоже сомкнулись в мертвую хватку. Держались так, будто боялись, что я рассыплюсь. Потом она отстранилась, схватила меня за плечи и встряхнула, пристально вглядываясь в лицо. – Боже правый, на вас двоих лица нет. Вы на что, на героин подсели? Ладно. Всё. Объяснения потом. Сейчас вы оба идёте на диван. Не двигаться. У меня миссия.

Она, скинув сумки с грохотом, пронеслась на кухню, как торнадо. Джейкоб, молча, с пробуждающимся в глазах интересом, поднял мои вещи и отнёс в угол. Потом, как послушный солдат, последовал за ней.

И началось таинство.

Звуки, которые наполнили квартиру, были музыкой спасения. Стук яйца о край миски. Шуршание просеиваемой муки. Звон ложки о керамику. Шипение сливочного масла на раскалённой сковороде. Хлоя командовала пространством:

– Джейкоб! Нож! Большой! Режь этот шоколад, не мелко, чтобы куски чувствовались! Нет, не экстракт ванили, у тебя же есть стручок, я видела! Дай сюда! И цедру! Лимоны есть? Выжми сок, мне нужна кислинка!

Она говорила быстро, отрывисто, заливая наше оцепенение потоком бытовых, священных заклинаний. Джейкоб, к моему удивлению, слушался беспрекословно. Его большие, сильные руки, только что державшие штангу, теперь аккуратно отделяли желтки от белков, тёрли цедру, сметали муку со стола. Он ловил её взгляд и кивал, и между ними возникло странное, безмолвное понимание: он – её инструмент в этом ритуале исцеления.

А я сидела на краешке кухонного стула, обхватив себя руками, и говорила. Слова вырывались наружу, как гной из вскрытого нарыва. Под аккомпанемент взбивающихся яиц и запаха тающего шоколада я выкладывала ей весь ужас. Про садиста Мэтта и его слова-скальпели. Про холодные глаза Скайлар. Про камеры, ловившие моё падение. Про уколы, от которых немело тело. Про ремни и кресла. Про капельницу, вымывавшую из меня страх, оставляя лишь пустую, покорную оболочку. Про «академический отпуск» – изящную бумажку, которая на самом деле была приговором к исключению из нормальной жизни.

Я говорила, а она молчала. Только её спина всё больше напрягалась, а движения становились резче, сильнее. Она месила тесто так, будто это была плоть наших мучителей. Взбивала сливки с такой яростью, что брызги летели на стены. И когда она, наконец, поставила в духовку первый противень, а на сковороде зарумянились идеальные круассаны, она обернулась ко мне. Её лицо было мокрым от слёз, которые она даже не пыталась вытирать.

– Всё, – хрипло сказала она. – Всё. Хватит.

Она налила три кружки густого, пахнущего настоящим какао, положила в каждую по зефирке, и мы, как трое выживших после кораблекрушения, устроились на полу в гостиной, среди разбросанных вещей, и ели. Тёплое, хрустящее, невероятно сладкое тесто таяло во рту, возвращая вкус. Настоящий вкус. Жизни.

И когда последний кроассан был съеден, а в кружках осталось лишь сладкое дно, я взяла телефон. Руки уже почти не дрожали.

– Хлоя, карту.

Она нахмурилась.

– Джен, не надо…

– Карту, – повторила я мягко, но так, что она вздрогнула. Она продиктовала цифры. Я перевела. Её телефон пискнул. Она взглянула и замерла, будто её ударили.

– Ты… тысяча? Ты с ума сошла? Это же твои…

– Замолчи, – попросила я, вставая. Встала и подошла к ней, опустилась перед ней на колени на ковёр, взяла её холодные, испачканные мукой руки в свои. И начала говорить. Говорить то, что должно было быть сказано годами раньше.

– Хлоя. Послушай меня. Пожалуйста. Я… я за всю нашу дружбу ни разу не была для тебя тем, кем ты была для меня. Ты была маяком. А я – слепым, тупым корабликом, который вечно наматывал круги вокруг да около, вечно ныл о своих проблемах, даже не замечая, кто держит свет.

Я видела, как её глаза снова наполняются слезами, но продолжала, глотая комок в горле, заставляя каждое слово быть честным.

– Я косячила. По-крупному. Пропадала на недели, не отвечала на звонки, забывала твой день рождения. Я была эгоистичной, чёрствой, погружённой в свою боль куской льда. А ты… ты с температурой под сорок, вся в поту и бреду, ползала ко мне через весь корпус с кастрюлькой супа, который сама сварила. Я помню, как ты, со своей ногой в гипсе, прыгала на одной ноге по моей комнате, собирала разбросанные вещи, мыла пол, потому что видела – у меня в глазах пустота, и я не справлюсь. Ты оставляла у двери пакеты с едой, когда я запиралась ото всех. Ты слушала мои ночные истерики по телефону, даже когда у тебя самой на носу был экзамен. Ты верила в меня, когда я сама в себя уже не верила. Ты видела во мне ту Дженни, которая могла летать, даже когда я уже смирилась, что буду только хромать.

Слёзы текли по моим щекам горячими ручьями, но я не останавливалась.

– Эти деньги… это не плата. Не взятка. И даже не помощь. Это… это мой крик. Крик в пустоту всех тех лет, когда я молчала. Это моё «прости». За каждую слезинку, что ты из-за меня пролила. За каждую бессонную ночь, что ты из-за меня провела. За всю ту бесконечную, тихую, самоотверженную заботу, на которую я отвечала лишь холодным молчанием или раздражением. Это моё «спасибо». За то, что ты есть. За то, что ты – это ты. За то, что ты сегодня, не раздумывая, вломилась сюда со своей миской и своим сердцем, чтобы напомнить двум химическим зомби, что они ещё люди. Что у них ещё есть дом. Даже если это дом – в лице одной единственной, самой лучшей на свете, сумасшедшей девчонки с миской для теста.

Я замолчала, сдавленная рыданиями. В комнате стояла тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Хлои. Потом она издала странный, сдавленный звук – не то смех, не то вой – и рухнула на меня, обвив мою шею руками так крепко, что стало тяжело дышать.

– Дура… – рыдала она, трясясь всем телом. – Дура красная, идиотка, больная на всю голову… ИДИОТКА! Я потому что ты – это ты! Я не знаю, знаю лишь то, что знаю что ты знаешь, что я люблю. Потому что ты – самая талантливая, самая упрямая, самая… самая моя! И я никуда не отпущу тебя! Ни в какой твой «Феникс»! Пусть только попробуют тебя забрать! Я их… я их этой миской!

Мы сидели на полу, две плачущие, истерически смеющиеся девчонки, среди крошек и разбросанных вещей, в лучах заходящего солнца. Джейкоб сидел в стороне, прислонившись к дивану, и смотрел на нас. Его глаза были яркими и какими-то… очищенными. В них была только тихая, безмерная человеческая нежность.

Это было просто. Это называлось – дом.