Читать книгу Зови меня Дженни - - Страница 3

start a war – JENNIE

Дженни

Спортивный комплекс пахнет старым потом, пылью и отчаянием. Как будто здесь годами хоронили мечты, и они начали разлагаться.

Я щелкаю выключателем. Огни над зеркалами загораются с гудением, одно за другим, выхватывая из тьмы бесконечные отражения пустоты. И меня. Одну-единственную, в центре пустынного паркета. В глазах у всех моих двойников – тот же немой вопрос: «Зачем?»

Я сбрасываю кроссовки. Носки. Чувствую холод линолеума под босыми ступнями. Это первый шаг – вернуться к истокам. К голой коже. К уязвимости.

Начинаю разогрев. Медленно, механически. Наклоны, круги плечами, растяжка спины. Тело послушно, оно помнит ритуал. Но это мертвая память, мышечная. Я стараюсь не слушать ничего. Не слушать тишину, которая давит на уши. Не слушать скрип старых балок. Я замираю в плие, ладони лежат на бедрах, и пытаюсь услышать только свое дыхание.

Но сквозь него пробивается другое.

Бум.

Тихий, глубокий удар где-то в грудной клетке.

Мое сердце.

Оно не просто бьется. Оно хочет. Оно глупо, наивно, неисправимо. Оно хочет танца. Не этой пантомимы разогрева. Оно хочет вырваться наружу, заставить ребра треснуть, выплеснуться в движение. Этот тупой, живой мотор внутри меня все еще верит, что мы можем летать.

Я закрываю глаза. Отключаю голову. Позволяю этому глупому, стучащему желанию вести меня.

Первое движение рождается от спазма в диафрагме. Я вытягиваю руку вперед, не открывая глаз. Пальцы тянутся к чему-то невидимому. Потом шаг. Небольшой, осторожный. Вес тела переносится на левую ногу, правая вытягивается в невысокую, сломанную линию.

Пульс в колене. Первый.

Тупая, знакомая волна. Предупреждение. Сигнал «стоп».

Тычок предателя в спину.

Я не открываю глаз.

– Иди к черту, – шепчу в тишину зала. Голос мой хриплый, чуждый. – Я все равно продолжу.

И продолжаю. Я отталкиваюсь левой, делаю небольшой поворот. Руки поднимаются над головой, в резком, рубящем движении. Я вытряхиваю из себя гнев. Стыд. Унижение. Каждое движение – это плевок в лицо тому дню. Я думаю о невесомости, что была у меня украдена. И я требую ее обратно.

Движения становятся шире, увереннее. Я позволяю телу вспомнить скорость. Короткий бег через зал, прыжок-шассе. Приземление на обе ноги, мягко, как меня учили.

Пульс в колене. Второй.

Острее. Язвительнее. Как удар током. Боль пронзает сустав и отдает в бедро.

Я спотыкаюсь, но не останавливаюсь.

– Прекрати болеть! – кричу я уже громче, в пустоту. Это заклинание. Приказ. Ярость кипит во мне, подменяя адреналином страх. – Ты – часть меня! Так работай!

Я разгоняюсь снова. Зеркала мелькают, отражая алую вспышку в черной одежде. Я забываю про осторожность. Забываю про боль. Есть только ритм, который стучит в висках, и дикое, животное желание доказать. Себе. Пустым трибунам. Миру.

Я готовлю связку. Ту, самую простую, с которой мы начинали. Разбег, три быстрых шага, прыжок в группировке с поворотом. Детский сад. Для меня когда-то.

Я делаю разбег. Сердце колотится, вырываясь наружу. Воздух свистит в ушах.

Раз, два, три…

Толчок.

И в этот момент, в микросекунду, когда ноги отрываются от земли и все мое существо сосредоточено в животе, готовясь к взлету —

Пульс. Третий. Роковой.

Это щелчок. Знакомый до тошноты, до ледяного ужаса. Тихий, сухой, костный щелчок внутри сустава.

И за ним – резкая, белая, ослепительная молния, что прожигает колено насквозь.

Вопль застревает у меня в горле. Мое тело, лишенное команды, управления, просто обрушивается вниз. Я падаю как мешок с костями. Боком, со всего размаха, на твердый паркет. Удар отдает в плечо, в голову. Я лежу, зажмурившись, впиваясь пальцами в холодный пол. Дышу коротко, прерывисто, сквозь стиснутые зубы. В колене – ад. Чистый, неметафорический ад.

Слезы подступают, жгучие, бессильные. Я плачу от ярости. От полного, абсолютного поражения. Ты не смогла. Даже с собой. Даже в пустом зале. Ты – никто.

Я не знаю, сколько лежу. Пока боль не отступает до терпимого, пылающего угля. Я поднимаюсь на четвереньки, потом, цепляясь за барьер у зеркал, на одну ногу. Правая не слушается, она горячая и чужая. Я надеваю кроссовки, не зашнуровывая. Беру свой рюкзак. Гашу свет. Зал погружается во тьму, и я ухожу, хромая, оставляя там часть своего стыда.

***

Дорога домой растягивается в вечность. Каждый шаг – пытка. Каждый огонь уличного фонаря – допрос. Я чувствую на себе взгляды из темных окон, воображаемые, но от этого не менее реальные. Смотрите, неудачница. Смотрите, калека.

Общага встречает меня запахом дешевой лапши и старости. Мой этаж. Коридор, освещенный одной мигающей лампочкой. Я подхожу к своей двери, с трудом вытаскиваю ключ.

Дверь соседки приоткрыта. Оттуда льется теплый желтый свет и звуки сериала. И запах – корицы и чего-то домашнего, печеного. Это всегда выбивает меня из колеи. Как можно пахнуть так… уютно?

– Джен?

Из-за двери появляется лицо. Хлоя. Моя соседка. У нее круглые добрые глаза цвета лесного ореха и вечно растрепанные каштановые волосы. Она учится на диетолога и верит, что мир можно исцелить правильным смузи.

– Привет, – бурчу я, упираясь лбом в свою дверь, пытаясь вставить ключ в замочную скважину. Руки дрожат.

– О боже, Дженни, что с тобой? – Ее голос мгновенно наполняется тревогой. Она распахивает дверь шире. На ней пижама с единорогами. – Ты вся бледная. И хромаешь.

– Ничего. Упала, – выдавливаю я, наконец-то открывая дверь.

– Опять в зале была? – Хлоя не отстает. Она подходит ближе, и ее взгляд становится профессионально-оценивающим. – Это же безумие, так скоро после операции! Нужен покой, реабилитация…

– Мне нужен мир, Хлоя, – резко обрываю я ее. Звучит грубее, чем хотелось. Я вижу, как она слегка отстраняется. Но не обижается. Она никогда не обижается. Это сводит с ума.

– Ладно, ладно, – она поднимает руки в жесте капитуляции. – Не буду лезть. Просто… у меня тут осталась пачка замороженного гороха. От ушиба. Или… я могу сделать горячий шоколад? С зефиром. Это не диетично, но черт, иногда нужно.

В ее голосе столько искренней, глупой заботы, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Мир делится на два типа людей: на тех, кто смотрит на мое колено и видит слабость, ошибку, конец карьеры. И на Хлою, которая видит просто ушиб и предлагает горох и шоколад.

Я стою на пороге своей темной комнаты, держась за косяк.

– Горох, – наконец выдавливаю я. – Только горох.

Маленькая, победоносная улыбка трогает ее губы.

– Одну минуту!

Она исчезает у себя, а я, скрипя зубами от боли и чего-то еще, что подкатывает к горлу, вваливаюсь в свою клетку. Падаю на кровать лицом в подушку. Через минуту слышу осторожный стук.

Дверь приоткрыта. Хлоя засовывает руку с синим пакетом замороженного гороха.

– Лови. И… спи хорошо, ладно?

– Ага, – приглушенно говорю я в подушку. – Спасибо.

Дверь тихо закрывается. Я лежу в темноте, прижимая к распухающему колену холодный, колючий пакет. Слезы, наконец, вырываются наружу. Тихие, бесшумные. От боли. От стыда. От этого нелепого пакета с горохом в мире, который отнял у меня все.

Он так и лежит со мной до утра, пока горох не превратится в холодную бесформенную кашу. Как и мои надежды.