Читать книгу Зови меня Дженни - - Страница 7

Born Again (feat. Doja Cat & RAYE) – LISA

Дженни

Молчание в раздевалке было оглушительным. После того, как Джейкоб скрылся за дверью, я осталась одна со звуком собственного прерывистого дыхания. Отражаясь в холодном зеркале, моё лицо было маской паники, которую я уже не могла сдерживать.

Что, происходит? – мысль пронеслась, как удар тока. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. А стоит ли мечта… стоит ли что-то вообще… такого? Ночные поездки в тонированных машинах? Таблетки в банке без названия? Камеры, которые вылавливают мои самые жалкие моменты? Это сон или кошмар?

Ответ пришёл сам, горький и ясный: Это цена. Ты хотела вернуться? Вот тебе «возвращение». На конвейер. Где тебя будут перемалывать шесть дней в неделю ради…

И тут мысль врезалась в стену из одного слова, выжженного огнём: СЛАВЫ. Или хотя бы шанса на неё. На признание. На то, чтобы снова быть увиденной.

Я резко выпрямилась, с силой вытерла глаза. Хватит. Нет пути назад. Есть только сквозь. Хочешь летать? Переживи падение. И не одно.

Я переоделась в чёрное, оставив размышления в шкафчике вместе с уличной одеждой. Из раздевалки я вышла солдатом, идущим на передовую. Хрупким, но решившимся.

Зал был погружён в багровый полумрак. Неон «PHOENIX» где-то из глубины отбрасывал кровавые блики на полированный бетон. В центре, в круге холодного белого света от единственного софита, стояла не Скайлар.

Мужчина. Лет двадцати пяти, не больше. Но в его осанке было что-то от старого, изношенного ремня – жёсткое, негнущееся. Светлые, почти льняные волосы, коротко выбритые по бокам. Лицо – скулы как лезвия, тонкие бесцветные губы, глаза цвета мокрого асфальта. На нём – чёрная майка и чёрные штаны для кроссфита, обтягивающие каждую прожилку мускулов. Он застыл, как клинок, воткнутый в пол. И этот клинок был направлен на нас.

Когда мы с Джейкобом приблизились, его взгляд, холодный и безжизненный, скользнул по нам, будто оценивая биомассу.

– Роуэн. Морган, – произнёс он. Голос был плоским, металлическим, без единой вибрации тепла. – Я – Мэтт. Ваш новый Бог, дьявол и зеркало на ближайшее время. Скайлар наблюдает. – Он едва заметно кивнул куда-то в темноту за стеклом. – Ваша задача сегодня – умереть. Как индивидуальности. Чтобы родиться как единый механизм. Начинаем.

Никакой разминки. Он щёлкнул пультом в руке. Зал наполнился звуком – низкочастотным гулом, давящим на барабанные перепонки, поверх которого накладывался рваный, аритмичный скрежет, как будто ломали кости внутри динамиков.

– Контактная импровизация, – сказал Мэтт, не повышая голоса, но каждое слово пробивало гул. – Основа – Морган. Нагрузка – Роуэн. Твоя задача, Роуэн, – убить его. Отдать весь вес. Весь страх. Всю свою хромоту. Сломать его, если сможешь. Твоя, Морган, – выжить. И заставить её двигаться дальше, даже если она будет трупом. Если не сможете – вы мусор. Я вынесу вас отсюда лично.

Джейкоб молча шагнул в свет. Его лицо было маской, но в уголке глаза я заметила нервный тик. Я подошла, ноги ватные. «Убить его». Что за бред?

– Начинай, – скомандовал Мэтт, скрестив руки на груди.

Я попыталась. Неловко, осторожно положила руки на плечи Джейкоба, попробовала перенести вес. Он принял его, но между нами была ледяная пустота. Мы были двумя манекенами.

– ЖАЛКО! – Он прошипел, и это было в тысячу раз страшнее. Он сделал два шага вперёд, и его тень накрыла нас. – Роуэн, ты не ребёнок на площадке! Ты – гиря! Падай на него! Или ты боишься, что он тебя уронит, как тот уёбок год назад? Твой страх воняет дешёвым потом и женскими соплями!

Слова обожгли, как кислотой. Я стиснула зубы, попробовала сделать резкое падение назад. Джейкоб поймал, но это была ловля робота. Без энергии, без отдачи.

– Морган! – Мэтт повернулся к нему. – Ты что, держишь фарфоровую куклу? Она не разобьётся! Она уже разбита! Твоя работа – склеить её в полёте, а не любоваться трещинами! Ты чувствуешь её импульс? Нет! Ты чувствуешь лишь свою вину! Она тебя душит! И ты душишь её в ответ!

Он ходил вокруг нас, как акула, его слова были скальпелями, вскрывающими самые гнойные раны.

– Вы оба – ходячие памятники собственному провалу! И вы тащите эти памятники на себе, вместо того чтобы разбить их и сделать оружие! Стыдно смотреть! Вы думаете, на сцене Weeknd'a будут нянчиться с вашими травмами? Там нужны тигры! А вы – два напуганных котёнка!

Я пыталась. Боже, как я пыталась вложить в движения всё: боль в колене, ярость на Мэтта, стыд за своё падение. Но это была ярость на весь мир. Она не соединяла. Она разрывала.

– НИЧТОЖЕСТВА! – Мэтт внезапно оказался в сантиметре от моего лица. Его дыхание пахло мятным холодом. – Твоё тело кричит о помощи, а ты заставляешь его делать поклоны! Ты танцуешь похороны своей карьеры! И ты, – он толкнул пальцем в грудь Джейкоба, – хоронишь её вместе с ней! Вы – братская могила талантов!

Слёзы хлынули из меня потоком. Они текли, смешиваясь с потом, капали на паркет. Я продолжала двигаться, но это уже были конвульсии, а не танец. Всё внутри разбилось. Вся решимость, вся злость – разлетелись в прах.

И в этот момент, после отчаянной, слепой попытки выполнить сложный оборот, мои ноги просто предали. Всё тело. Оно сказало «нет». Я рухнула на пол, в обрушении. Я свернулась калачиком, трясясь в беззвучном рыдании, лицо прижато к холодному линолеуму.

Я ждала крика. Оскорбления.

Но я почувствовала удар. Не сильный, но унизительно точный – носком его кроссовка по моему ребру.

– Встать, – прозвучало над головой ледяно. – Здесь не место для слабаков.

Потом я услышала глухой звук удара по плоти и сдавленный стон. Я приподнялась. Мэтт врезал Джейкобу ладонью в солнечное сплетение. Тот согнулся, захватив воздух.

– А ты что, зритель? – голос Мэтта был спокоен и страшен. – Твой партнёр – твоё отражение в грязи. Подними её. Встряхни. Или ты хочешь валяться рядом? Вы – звенья одной цепи. Если одно падает – тянет за собой другое. И я отрежу слабое звено. Сожгу его в топке «Феникса».

Джейкоб выпрямился, его лицо побелело от боли и ярости. Он смотрел на Мэтта, и в его глазах бушевала буря. Мэтт подошёл так близко, что их лица почти соприкасались.

– СОБЕРИТЕСЬ! – Это был рык, низкий, животный, наполненный такой презрительной силой, что стены, казалось, дрогнули. – Вы думаете, я садист? Я – милосердие. Я выжигаю из вас всю дрянь, которую вы называете личностью! Страх, сомнения, жалость! Чтобы осталась только сталь! Чистая, голая, готовая к работе сталь! И если вы не можете стать ею здесь и сейчас – вы мусор! Вам место не на сцене, а в помойке истории, вместе с миллионами таких же «могучих», которые сломались от первого же дуновения ветра!

Он отступил на шаг, его грудная клетка резко вздымалась. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только моими всхлипами и тяжёлым дыханием Джейкоба.

– Музыка, – бросил Мэтт, и давящий гул со скрежетом возобновился. – С начала. И если я увижу хоть намёк на ту жалкую пародию, что была сейчас… вы оба – отбросы. «Феникс» не воскрешает слабых. Он их сжигает дотла. Решайте.

Звук ударил с новой силой. Я, всё ещё на полу, через мокрые от слёз ресницы увидела руку. Руку Джейкоба. Она дрожала от напряжения. Я подняла взгляд. В его тёмных глазах не было больше ни вины, ни страха. Там горел чистый, неразбавленный гнев. На Мэтта. На эту систему, что пыталась растоптать нас. И этот гнев был знаком. Он был моим.

Я с силой вытерла лицо, оставив на щеке грязную полосу. И схватила его руку. Он резко, почти с жестокостью, рванул меня на ноги. Не отпустил. Его пальцы впились мне в предплечье – утверждающе. Я здесь. И мы будем драться.

Мы встали лицом к лицу. Наши дыхания смешались – прерывистое, злое, синхронное. И когда следующий удар баса прокатился по залу, мы двинулись.

Это была атака. Я падала на Джейкоба с полным, слепым доверием, рождённым из ярости. Он ловил меня как оружие, которое нужно немедленно направить в нужную сторону. Мы рубили пространство. Мы сшивали себя в единое целое гвоздями злости и боли.

И Мэтт, наблюдавший из тени, впервые за весь вечер, не сказал ни слова. Он только слегка наклонил голову, и в его глазах промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее… удовлетворение.

Первая фаза обработки была завершена. Сталь закалялась в огне.

Мэтт медленно подошёл к краю света. В его руках были две чёрные бутылки с водой и на ладони – две маленькие белые таблетки.

– Воды. И ваша вечерняя «витаминка», – его голос снова стал плоским, беззвражным, как будто минутной ярости и не было. – Снимает мышечный спазм. Ускоряет восстановление. Пейте.

Мы молча взяли бутылки и таблетки. Я смотрела на маленькую белую пилюлю. Она была не похожа на ту, что в банке. Более обычная. Но доверия это не добавляло. Я глотнула её, запивая холодной, безвкусной водой. Джейкоб сделал то же самое, его взгляд был прикован к Мэтту.

– У вас двадцать минут, – сказал Мэтт, глядя на часы. – Выйдите. Подышите воздухом. Приведите в порядок нервы.

Он развернулся и ушёл в темноту, оставив нас одних в круге света.

Я не помнила, как мы вышли. Ноги несли сами, вынося из этого ада наружу. Мы вышли через чёрный выход в узкий, забетонированный дворик, освещённый одним тусклым фонарём. Ночной воздух был ледяным и обжигающе чистым после спёртой атмосферы зала.

Как только дверь закрылась за нами, моё тело наконец осознало, что буря прошла. И по нему прокатилась новая волна – тряска. Мелкая, неконтролируемая дрожь во всём теле, от кончиков пальцев до сжатых челюстей. Я сползла по холодной бетонной стене и просто села на землю, обхватив колени. Зубы выбивали дробь. Всё внутри было вывернуто наизнанку словами Мэтта, его взглядом, этим пинком…

Я слышала шаги. Джейкоб стоял рядом, молча, прислонившись к стене. Потом он медленно опустился рядом со мной на корточки.

– Я знаю, что мы мало знакомы, – его голос прозвучал тихо, хрипло от напряжения. – И знаю, что это, наверное, переходит все границы. Но… позволь обнять тебя.

Я подняла на него глаза, не понимая. Его лицо в свете фонаря было серьёзным, без иронии, без намёка на что-то кроме… понимания.

– Зачем? – прошептала я, и мой голос сломался.

– Потому что я чувствую, что тебе это нужно, – сказал он просто. – Потому что мне – тоже. Как человеку, которого только что разобрали на винтики и собрали обратно черт знает как.

Он просто ждал, сидя на корточках, предлагая этот островок тишины и тепла в ледяном море всего, что только что произошло.

И я… я позволила. Я кивнула, едва заметно.

Он осторожно, как будто боялся разбить, опустился рядом, прислонился спиной к той же стене и просто обнял меня за плечи, притянув к себе. Крепко. Как держат того, кого только что вытащили из ледяной воды. Я уткнулась лбом в его плечо, в ткань его майки, которая пахла потом, ванилью и теперь ещё – холодным металлом.

И тряска стала понемногу утихать. От тепла его тела, от этого немого «я здесь, и я понимаю». Слёз больше не было. Была только пустота и это странное, хрупкое ощущение, что я не одна в этой пустоте.

Мы молчали. Город шумел где-то вдалеке, но здесь, в этом бетонном колодце, была только тишина и наше синхронизировавшееся дыхание.

– Он знал, – наконец тихо сказал Джейкоб, его голос глухо отдавался у меня в ухе, которым я была прижата к его груди. – Мэтт. Он специально бил по самым больным местам. И твоим, и моим. Чтобы мы либо сломались окончательно, либо нашли точку опоры друг в друге.

– Это… это пиздец какой-то, – выдохнула я в его майку.

– Да, – согласился он. – Но это работает.

Он был прав. Чудовищно, цинично, но работало. Ярость, которую мы оба испытывали к Мэтту, стала мостом. Она была сильнее страха, сильнее стыда.

– Спасибо, – прошептала я, уже не стыдясь своей слабости.

– Не за что, – он слегка сжал моё плечо. – Мы в одной лодке, Роуэн. И, кажется, в бушующем море. Лучше грести в такт.

Он отпустил меня, и я выпрямилась. Дрожь почти прошла. Осталась глубокая, костная усталость и… странная ясность. Мы посмотрели друг на друга. Его тёмные глаза больше не были пустыми. В них отражалось то же осознание, что было и у меня: мы прошли через первую стену огня. И мы не сгорели.

Из-за двери донёсся резкий, короткий гудок – сигнал. Время вышло.

Джейкоб встал, протянул мне руку. Я взяла её, и он помог мне подняться. Его ладонь была тёплой и твёрдой.

– Готовы к следующему раунду, партнёр? – спросил он, и в его голосе снова появился тот самый, едва уловимый оттенок делового азарта.

Я сделала глубокий вдох ледяного воздуха, выпрямила спину и почувствовала, как по жилам вместо страха начинает течь что-то новое – решимость, закалённая в унижении.

– Да, – сказала я. – Готова.

Чёрная дверь за нами закрылась, отсекая холод дворика. Внутри зала свет был уже не багровым, а ярким, белым, безжалостным. В центре, на том же самом месте, стоял Мэтт. Рядом с ним на полу лежали два чёрных плоских пакета.

– Переодевайтесь, – бросил он, не глядя на нас. – В форму «Феникса». Быстро. У вас три минуты.

Я посмотрела на пакеты, потом на него.

– Здесь? – недоверчиво спросила я.

Мэтт медленно перевёл на меня свой ледяной взгляд.

– Стыд – роскошь. Её вы оставили за дверью вместе со своей «личностью».

Джейкоб, не говоря ни слова, схватил один из пакетов и отошёл к противоположной стене, начав стягивать майку. Его движения были резкими, лишёнными стеснения. Мне ничего не оставалось. Я отвернулась, достав из пакета содержимое.

Форма «Феникса» оказалась костюмом. Чёрные, идеально облегающие леггинсы из матовой высокотехнологичной ткани, с едва заметными геометрическими швами, повторяющими линии мышц. И топ – такой же чёрный, с глубоким вырезом на спине и открытыми плечами. На груди, в области сердца, был вышит небольшой, стилизованный логотип «PHOENIX» – острый, угловатый силуэт, похожий на язык пламени или на осколок.

Я быстро переоделась, чувствуя, как ткань, прохладная и упругая, облегает каждую линию моего тела, ничего не скрывая. Я украдкой взглянула на Джейкоба. Он уже был в своих штанах – таких же облегающих, чёрных. Его спина, широкая и рельефная, была обращена ко мне, а когда он натягивал свой рашгард, я невольно заметила… огромную, мощную задницу, идеально очерченную тканью. Это было… впечатляюще. Как у античного атлета. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска.

– Время, – сказал Мэтт. – Встаньте рядом. Спиной к зеркалу.

Мы встали. Форма делала нас экземплярами. Идеальными, отполированными, лишёнными изъянов. Мой шрам на колене был единственным нарушением этой безупречной чёрной поверхности.

В этот момент с другой стороны зала вошли люди. Много людей. С фотоаппаратами на шеях, с огромными сумками, с кистями и расчёсками. Команда. Они смотрели как на объекты, которым нужно придать нужный вид.

– Гримёр! Волосы! – скомандовал Мэтт, и к нам кинулись две девушки. Одна начала наносить на моё лицо что-то холодное и тяжёлое – тональную основу, которая должна была скрыть следы слёз и синяки под глазами. Другая принялась укладывать мои влажные алые волосы, собирая их в тугой, высокий хвост, из которого выбивались несколько намеренно оставленных «небрежных» прядей. С Джейкобом делали то же самое, лишь слегка подчеркнув скулы и брови.

Потом подошёл фотограф. Мужчина лет сорока, в очках, с внимательным, лишённым эмоций взглядом.

– Хорошо, – пробормотал он, обходя нас. – Контраст отличный. Алый и иссиня-чёрный. Рубцы… о, шрам на колене – оставьте, не маскируйте. Идеально. Начинаем.

Включились прожектора. Белый свет ударил в лицо, заставляя щуриться.

– Джейкоб, встань сзади. Ближе. Обними её за плечи. Владение. Да, так. Дженни, расслабься в его руках, но смотри прямо в камеру. Взгляд – пустой. Нет, не пустой. Выжженный. Переживший огонь. Да, отлично!

Щелчок. Вспышка.

Мы делали, что нам говорили. Его руки лежали на моих плечах – тяжёлые, тёплые, незнакомые и в то же время уже ставшие какой-то частью этого безумного ритуала. Я смотрела в объектив, пытаясь найти в себе то «выжженное» состояние.

– Теперь, Дженни, повернись к нему. Смотри ему в глаза. Ищи там… Понимание. Общность уцелевших. Джейкоб, смотри на неё как на единственного человека в мире, кто знает, через что ты прошёл.

Я повернулась. Наши взгляды встретились. В его тёмных глазах была усталость. Было отражение моего собственного шока. И да – странное, безмолвное понимание. Мы оба были здесь, раздеты до души перед этими людьми, и нам некуда было деться, кроме как в эту иллюзию близости, которую от нас требовали. Щелчки камеры звучали, как выстрелы.

Это длилось вечность. Нас крутили, ставили в разные позы: лицом к лицу, спиной к спине, в динамичных, замерших на полпути движениях. Каждый кадр должен был рассказать историю: «боль», «возрождение», «единство», «сила». Нас лепили в миф. Прямо здесь, на наших глазах.

И когда, наконец, фотограф опустил камеру и сказал: «Всё, материал есть», я почувствовала, что могу рухнуть.

Люди так же быстро, как и появились, начали собираться и уходить. Свет погас. Остались только мы, в наших чёрных костюмах, и Мэтт.

Он подошёл, его глаза скользнули по нам, оценивая результат.

– Приемлемо, – произнёс он, и это прозвучало почти как похвала. – На сегодня свободны. Завтра – в девять утра. Медицинский блок, затем силовая. Не опаздывать.

Он развернулся и ушёл, оставив нас в опустевшем, внезапно огромном зале.

Мы молча переоделись обратно в свою одежду, не глядя друг на друга. Процесс был механическим.

Мы сели в машину. Тишина в салоне на этот раз была другой. Истощённой. Городские огни проплывали за тонированным стеклом. Я машинально достала телефон, чтобы убить время, и зашла в Инстаграм.

Моё дыхание перехватило. На официальной странице «PHOENIX», которая до недавнего времени была почти пуста, уже был выложен пост. Всего полчаса назад.

Там была фотография. Где я смотрю ему в глаза, а он смотрит на меня. Мы были в форме. Свет падал так, что подчёркивал каждую мышцу, каждый шрам. Подпись: «Первый огонь. Первая связь. Встречайте новых «Фениксов»: Дженни и Джейкоб. Путь к возрождению начался. #PHOENIXRISING #FROMTHEASHES»

И комментарии. Их были уже сотни. «Они выглядят так, будто прошли через ад и вернулись!», «Кто эта красная? Она невероятна!», «Химия между ними безумная!», «Ждём больше!», «Где записаться? Хочу так же!».

Я молча протянула телефон Джейкобу. Он взял, посмотрел, и его бровь поползла вверх.

– Быстро работают, – пробормотал он, возвращая телефон.

– Мы… популярны, Джейкоб, – сказала я тихо, глядя на бегущие цифры лайков.

Он повернулся ко мне, и в уголке его рта дрогнула та самая, едва заметная улыбка.

– Ого. Ты впервые назвала меня по имени.

Я замерла. Он был прав. До этого было только «эй» или ничего. Словно имя давало ему слишком много власти, делало его слишком реальным.

– Ну… – я пожала плечами, пряча лицо в экран. – Кажется, после того, как тебя видели в облегающих штанах на всеобщем обозрении, можно перейти на имена.

Он тихо фыркнул – почти смех.

– Справедливо.

Машина мягко остановилась у моего общежития. Я собралась выходить.

– До завтра, Джейкоб, – сказала я, уже открывая дверь.

– До завтра, Дженни, – ответил он, и в его голосе снова появилась та самая деловая теплота, которая уже не пугала, а… обнадёживала.