Читать книгу Зови меня Дженни - - Страница 18

Тишина в квартире была другой. Мёртвой. Как после взрыва, когда в ушах ещё звенит, но ты уже понимаешь, что всё разрушено.

Я нашёл её в гостиной. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, в чёрных леггинсах и моей старой футболке. Перед ней на полу стояла целая пачка дорогого ванильного мороженого, и она механически, без удовольствия, ела его пластиковой ложкой, глядя в выключенный телевизор. На экране тускло отражалось её лицо – опухшее от слёз, с пустыми, красными глазами. Она просто… существовала. И ела мороженое, как будто пыталась заполнить им ту бездонную пустоту внутри.

– Дженни, – голос мой прозвучал хрипло, как будто я не говорил целую вечность.

Она не ответила. Не повернулась. Только ложка на секунду замерла.

Я подошёл и сел на пол рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не решаясь прикоснуться. Вид её спины, такой знакомой и такой бесконечно далёкой сейчас, сжимал сердце тисками.

– Мне нужно сказать, – начал я. Слова вырывались неуклюже, путано, как будто я пытался собрать рассыпавшийся пазл своего бессилия. – Я должен был сказать это раньше. Гораздо раньше. Ещё на той первой репетиции, в пустом зале, когда ты упала. Ты помнишь? Я подумал тогда: «Боже, она сломается». Но ты не сломалась. Ты встала. И я… я почувствовал не просто желание тебя поймать. Я почувствовал необходимость. Как дышать. И с тех пор это только росло.

Я говорил в её безразличный профиль, в сторону чёрного экрана телевизора. Она не шевелилась. Только продолжала есть мороженое, ложка за ложкой, с пугающей механической регулярностью.

– Это не было просто влечением. Хотя, чёрт возьми, ты невероятна. Это было… чувство, что в твоей ярости, в твоей боли, в этом твоём алом бунте – есть что-то настоящее. Единственное настоящее, что было в этой всей циничной игре. Ты стала для меня точкой отсчёта. Компасом. Когда мы спали в одной кровати, и ты плакала во сне… я думал, что умру от желания забрать всю твою боль на себя. Чтобы ты никогда больше не плакала. Чтобы ты только сияла, как сегодня на отборе. Ты была… ты есть… самое красивое и самое хрупкое, что когда-либо происходило со мной. И я люблю тебя. Просто и полностью. Люблю.

Я выдохнул. Сказал. Выложил к её ногам своё израненное, глупое сердце. Последнее, что у меня было.

Она доела последнюю ложку мороженого. Поставила пустую коробку на пол. И наконец, медленно, как будто каждое движение давалось невероятной ценой, повернула голову ко мне.

Её глаза встретились с моими. В них не было ни гнева, ни удивления, ни слёз. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Усталость, которая была старше нас обоих. Усталость от борьбы, от надежд, от падений, от этой бесконечной гонки за призраком мечты.

Она не сказала ни слова.

Потом она поднялась. Движения её были призрачными, лёгкими, будто она уже наполовину растворилась в этом воздухе. Она прошла мимо меня, не глядя, к своему рюкзаку, валявшемуся у кресла. Достала телефон. И что-то ещё – сложенный пополам лист бумаги.

Она вернулась и остановилась передо мной. Всё ещё не глядя в глаза. Просто протянула руку с этим листом.

Я взял. Бумага была холодной.

Это был официальный бланк «PHOENIX». Жирным шрифтом сверху: «ЗАЯВЛЕНИЕ О ДОСРОЧНОМ РАСТОРЖЕНИИ КОНТРАКТА».

Внизу, размашистым, нервным, но твёрдым почерком, уже стояла её подпись: Дженни Роуэн. И дата – сегодняшнее число.

Всё. Ни объяснений. Ни сцен. Ни последних слов. Просто холодный, официальный отказ от всего, что связывало её с этим миром. И, как я с ужасом понимал, – возможно, и от всего, что связывало её со мной.

Я поднял на неё глаза, ища в её лице хоть что-то – сомнение, боль, прощание. Но там была только та же ледяная, завершённая пустота.

– Дженни… – прошептал я, и моё слово повисло в тишине, никем не услышанное.

– Отдашь Скайлар.

Она развернулась. Взяла свой рюкзак. Надела кроссовки, не зашнуровывая. Подошла к двери.

Остановилась на секунду, положив ладонь на косяк. Казалось, что вся вселенная замерла в ожидании. Что вот сейчас она обернётся. Скажет что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Но она просто открыла дверь. И вышла.

Щелчок замка прозвучал тише, чем падение пустой коробки от мороженого. Но этот звук отозвался во мне гулким, окончательным эхом, которое, как я знал, будет звучать вечно.

Я сидел на полу в опустевшей квартире, сжимая в руках лист с её подписью. Рядом валялась пустая пластиковая ложка и коробка, в которой таяли последние капли сладкой, бессмысленной ванили.

Она молча ушла. Вот и всё.

И самая страшная боль была в том, что она оставила меня здесь одного – с моим признанием, с моей любовью, с моим местом в туре Арианы Гранде. Со всем, что, как мне казалось, могло что-то значить. И сделала это так, будто эти вещи ничего не стоили. Меньше, чем пустая коробка от мороженого. Меньше, чем пыль на экране невключённого телевизора.

Я был больше не нужен. Не как друг. Не как любовь.

Я был просто ещё одним предметом интерьера в той жизни, от которой она только что отказалась. И тишина после неё была такой полной, что в ней можно было задохнуться.