Читать книгу Горькое счастье, или Это я пишу в 6:58 утра - - Страница 12

Шум негромких разговоров и звяканье посуды остались внизу. Ванёк и Соня поднялись на крышу, туда, где их ждала хрупкая, но незыблемая тишина ночного города. Луна, бледный серп, тонула в разрывах редких облаков, освещая ржавые балки и граффити на стенах. Воздух был прохладным и чистым, смывая остатки пороховой гари.

Они стояли у парапета, плечом к плечу, как всегда. Несколько минут молчали, слушая, как город дышит – далёкий вой собаки, скрип металла, шелест ветра в сухой траве.

– Живы, – наконец прошептала Соня, и это было не констатацией факта, а целой молитвой.

– Живы, – подтвердил Ванёк, и его рука сама нашла её руку, сцепив пальцы в замок. Её ладонь была прохладной, и он ощутил знакомые шероховатости от струн гитары и карандаша. Эта рука писала стихи, которые остановили патруль, и держала оружие, когда пришли легионеры.

Он повернулся к ней, заслонив собой лёгкий ветерок.

– Сегодня… когда я понял, что мы не успеваем по гранатомётчику… – он замолчал, сглотнув комок в горле. – У меня перед глазами встало твоё лицо. И я подумал: «Нет. Только не это».

Соня подняла на него глаза. В лунном свете они казались бездонными.

– А я в это время целилась в него. И думала о тебе. О том, что не дам тебя забрать.

Она отпустила его руку и коснулась пальцами его щеки, проводя по линии скулы, как бы проверяя, что он цел.

– Знаешь, что я сегодня поняла, Вань? Раньше я боялась, что этот мир нас сломает. Сделает жестокими, чёрствыми. А сейчас я вижу… он нас не ломает. Он нас… обнажает. Счищает всё лишнее, всю шелуху. И остаётся только самое главное.

– И что же осталось? – тихо спросил он, прикрыв глаза под её прикосновением.

– Ты, – ответила она просто. – Просто ты. Не «иммунный», не «боец», не «лидер». А парень, который держит меня за руку на крыше. Которому я могу прочитать свои дурацкие стихи. Который для меня – и есть вся эта «понятная жизнь», о которой я пишу. Ты мой маршрут, Ванёк. Единственный.

Он открыл глаза. В её словах не было пафоса, только пронзительная, выстраданная ясность. Он видел в её взгляде отражение всего, что они прошли, – и страх, и боль, и ту самую надежду, что теплилась, как уголь в бочке.

– А ты для меня… – он искал слова, тяжёлые, настоящие, как он сам. – Ты не «стойкий ремень». Ты… ты тот самый асфальт, сквозь который трава пробивается. Жёсткий, стойкий, чтобы по нему можно было идти. И в то же время… в трещинах твоих растёт что-то живое. То, что не убить. Стихи твои, улыбка, вот этот взгляд… Это и есть та самая трава. Та самая жизнь, которая оказалась сильнее всего этого пиздеца.

Он не поэт, слова давались ему трудно. Но он видел, как на её глазах выступили слёзы, и понял – попал в самую точку.

– Значит, мы с тобой – как этот город, – улыбнулась она сквозь слёзы. – С виду – руины. А внутри – жизнь пробивается.

– Да, – он наклонился и прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. – И мы её прорвём, Сонь. Я обещаю. Мы её прорвём.

Они стояли так, в тишине, под бледной луной, двое на развалинах мира. Не герои, не символы. Просто парень и девушка, нашедшие в аду друг друга. И в этом была их главная победа.