Читать книгу Горькое счастье, или Это я пишу в 6:58 утра - - Страница 4

Тишина в «Штрафной» была особенной – густой, натянутой, как струна. После бегства Элена все молчали, переваривая случившееся. Он сидел, закутавшись в куртку Ванька, и тихо пил энергетик, изредка вздрагивая.

Чтобы разрядить обстановку, Соня достала из рюкзака потрёпанный блокнот. Она что-то строчила в него уже несколько дней, отрешённо глядя в стену. Ванька видел, как она водила карандашом, стирала, снова водила.

– Что там, поэтесса? – тихо спросил Ванёк, подсаживаясь к ней на барную стойку.

Соня слабо улыбнулась и отодвинула блокнот.

– Наброски. На мотив того старого шансона, помнишь? Про водилу.

– Ага, – Ванёк кивнул, хотя помнил смутно. Его отец, да и он сам любил такое слушать в гараже.

Она прочла вслух, негромко, почти речитативом:

Она замолчала. В баре стало тихо. Даже фембой перестал всхлипывать.

– Блин, Сонь, – первым нарушил молчание Тима. – А ведь попадание. Прям в душу. «Жизнь вполне понятная»… Эх.

– И это даже не про 103-й, – тихо сказал Ваня, глядя на Соню. Он понял. Они все поняли.

Это был не просто ностальгический шансон. Это был гимн по тому, что они потеряли. По миру, где главными проблемами были цена на проезд и скучная работа.

По миру, где будущее «маячило», а не было чёрной дырой, затягивающей в неизвестность.

*– МАЗ-103, автобус, ходивший по маршрутам 10, 25 до реформы в 2022г. – прим. автора

Споттер медленно подошёл к старенькому синтезатору, который таскал с собой для настроения. Он нажал несколько клавиш, подобрав грубоватый, меланхоличный аккорд.

– Льётся, – констатировал он. – Прям про нас.

Ванька не отводил взгляда от Сони. В её стихах не было вируса, не было анклавов и страха. Была тоска по-простому и ясному. И в этой тоске он увидел её – не выживальщицу с пистолетом, а ту самую девчонку, которая могла тосковать по «сорока рублям» и «понятной жизни».

– Спасибо, – прошептал он так, чтобы слышала только она.

Она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не от вируса, от памяти.

– Я просто… хотела это записать. Чтобы не забыть.

Ночь опустилась на город, превращая его в лоскутное одеяло из тёмных и светлых зон. Девушки ушли обратно в анклав, обещая придумать, что делать дальше. Фембоя уложили спать в подсобке – ему нужен был покой.

Ваня и Соня остались одни в главном зале. Они сидели на потрёпанных диванах, прижавшись друг к другу, и смотрели в зарешечённое окно на тёмную улицу.

– Ты веришь, что всё это кончится? – спросила Соня, положив голову ему на плечо.

Её дыхание было тёплым на его шее. Её близость не причиняла ей боли. Это было чудо, которое они перестали замечать, как перестаёшь замечать биение собственного сердца – пока оно бьётся.

– Не знаю, – честно ответил Ванёк. – Но пока мы вот так, я не боюсь.

Он обнял её крепче, и она прижалась к нему, словно ища защиты не от зомби или мародёров, а от той гнетущей тоски, что жила в её стихах. Он был её якорем в мире, который потерял все координаты. А она – его доказательством, что мир не сошёл с ума окончательно, что в нём ещё осталось место не только для выживания, но и для стихов о застойном времени и автобусах.

Он наклонился и поцеловал её в макушку. Просто. Нежно. Романтика в их мире свелась к таким моментам – к тишине, к теплу друг друга и к общей памяти о том, что когда-то «будущее светлое маячило». И может, просто может быть, оно могло маячить снова. Потому что они были вместе.