Читать книгу Горькое счастье, или Это я пишу в 6:58 утра - - Страница 17

Возвращение в «Штрафную» было возвращением домой. Домой, который они отстояли не просто от людей, а от самой бесчеловечной системы. Давящее чувство угрозы, висевшее над ними неделями, рассеялось, как дым. И его место тут же заняло дикое, истерическое, пьянящее чувство свободы.

«Легион» Бурделова, выполнив свою часть договора, отошёл на свои позиции, оставив им ящик медицинского спирта, несколько блоков сигарет и немое уважение в общем радиосообщении: «Задание „Хаос“ выполнено. Канал чист. Договор считается исполненным. До следующей встречи». Война была отложена.

А в «Штрафной» начался праздник жизни.

Споттер выкрутил ручку старого проигрывателя на максимум, и по бару, заставляя дребезжать стёкла в рамах, ударил хриплый, брутальный голос Валерия Кураса.

– А нахуй твой Минздрав! – орал в такт Тима, расставляя на столе запылённые бутылки и пачки сигарет. Он достал из кармана маленький свёрток, швырнул его на стол рядом. – Вот вам, блять, настоящий вред! Кто первый?

Катя, недолго думая, взяла свёрток, ловко раскатала его и, отсыпав дорожку на барной стойке, с профессиональным видом втянула её через скрученную купюру. Она резко вдохнула, закинула голову и протрезвевшим, ясным голосом крикнула:

– Есть ещё порох в пороховницах!

Это было сигналом. Всеобщее напряжение, вся накопленная ярость и страх вырвались наружу в этом диком, первобытном ритуале. Кокаин пошёл по кругу, резкий и обжигающий, выжигая остатки усталости, зажигая внутри электрические огни безумия и братства.

Ванёк, с сигаретой в зубах, наливал всем подряд из ящика со спиртом. Его трясло – и от кокаина, и от адреналовой отдачи. Он видел, как Элен, раскрасневшийся и смелый, что-то громко рассказывает Кате, и та смотрит на него не с усмешкой, а с интересом. Видел, как Тима и Споттер, обнявшись, орут хором:

И тут он поймал на себе взгляд Сони. Она стояла в стороне, прислонившись к косяку, с полной кружкой спирта в руке. Её глаза горели тёмным, решительным огнём. Она отпила, поставила кружку, решительно стряхнула с плеча чью-то руку и направилась к нему.

Музыка сменилась. Зазвучала другая песня Кураса, более медленная, но такая же пронзительная в своей грязной правде.

Соня подошла вплотную. Запах её кожи, смешанный с дымом и спиртом, ударил Ваньку в голову. Она обняла его за шею, притянула к себе так, что их лбы соприкоснулись.

– Ванечка, – её голос был хриплым и очень близким. – Я вся горю. С меня хватит песен и разговоров. Я хочу тебя. Сейчас. Жёстко. Прямо здесь. На полу, на столе, на всём этом ебаном порохе. Я первая предлагаю. Мм?

Его мир сузился до её глаз, до её губ, до этого вызова. Все эти дни он был лидером, бойцом, стратегом. Сейчас она предлагала ему сбросить всё и стать просто мужчиной. Грубым, животным – нужным.

Он не ответил словами. Он схватил её за бедро, поднял и посадил на край бильярдного стола, смахнув на пол пустые бутылки. Гильзы зазвенели под ногами. Кто-то крикнул одобрительно, кто-то свистнул, но им было плевать.

Это была не нежность, это было утверждение жизни. Грубое, пахнущее потом, порохом и дешёвым спиртом. Под рёв Кураса, под смех и крики своих друзей, под счастливый взгляд Элена и Кати, они сплелись в яростном, отчаянном танце, который был таким же вызовом миру, как и их победа над «Корректировщиками». Они были живы. Дико, неприлично, осязаемо живы. И они праздновали это так, как понимали лучше всего – всем телом, всей душой, до самого конца.

Но кто-то наблюдал. Никто его не замечал, а он стоял рядом с окном. Мужчина в костюме и с чемоданчиком. Явно что-то произойдет.