Читать книгу Искры Изгоя - - Страница 4

Часть I: Подготовка к ритуалу

Весть о решении старосты разнеслась по Яру быстрее весеннего половодья. К полудню все работы были брошены. Мужики с хмурыми, важными лицами собирались у колодца – не пить воду, а пить судьбу другого. Бабы, с испуганными и в то же время жадными до зрелища глазами, толпились поодаль, качая головами. Дети, чувствуя напряженную праздничность момента, бегали между взрослых, пока их не одергивали.

Для Рейна же ничего не изменилось. Староста велел ему «доделывать, что начал» – таскать мешки с прогнившим зерном из дальнего амбара в тот, что поближе. Это была не работа, а ритуал унижения и ожидания. Каждый мешок на его плечах был тяжелее предыдущего, наполненный не зерном, а молчаливым согласием деревни с предстоящим действом. Он ловил взгляды: одни отводили глаза, другие смотрили с холодным любопытством, как на скотину, отведенную на убой.

Только старый Яков, проходя мимо, остановился. Он не смотрел на Рейна, а уставился на свои корявые, в муке руки.

– Беги, – прохрипел он так тихо, что слова едва долетели. – Сегодня ночью. По тропе за мельницей, на болото, а там – на север. Не оглядывайся.

Рейн остановился, поставив мешок. Его лицо было каменным.

– Куда я побегу? – его голос звучал глухо, без интонации. – И что я буду есть? Траву?

– Умрешь свободным. Не как пес на привязи, – отрезал Яков и, не дожидаясь ответа, заковылял прочь, словно ничего и не говорил. Его жест был последней, неуклюжей попыткой старого мира сохранить хоть крупицу совести. Но для Рейна он прозвучал как приговор. Свобода равнялась смерти. Голодной, холодной, одинокой смерти в лесу. Не такой свободы он хотел.

Часть II: Суд, где нет судьи

Сход начался на закате, когда длинные тени делали лица еще более безликими и страшными. Всех собрали на небольшой площадке перед домом старосты. Рейна поставили в центр, на голую землю. Он стоял, опустив руки, чувствуя, как сотни глаз прожигают его кожу.

Староста, Гаврила, вышел на крыльцо. На нем была чистая, хоть и поношенная рубаха – знак важности момента.

– Ставится на обсуждение вопрос об Рейне, безродном, – начал он, обводя толпу тяжелым взглядом. – Странница, человек видавший, указала на него как на источник наших бед. Неурожай прошлый год. Падеж овец. Болотная лихорадка, что унесла Петровну. Всё шло с его приходом в мир.

– Это не он пришел, – крикнула бабка Ирина из толпы, но ее голос потонул в ворчании мужчин. – Он здесь родился!

– Родился-то где? – перебил ее Матвей, выступив вперед. Его лицо сияло самодовольством. – В хлеву! Как тварь нечистая! А глаза? Кто из нас таких видел? Это отметина! И сила в нем есть, колдовская! Все видели, как он искры пускал!

Начался ропот. Воспоминание об опаленных штанах ожило в умах, обрастая новыми, выдуманными подробностями.

– Мой отец говорил, видел, как он шептал зверям в лесу, – вставил кто-то.

– А у меня молоко у коровы скисло, как он мимо прошел!

Обвинения сыпались, глупые и страшные в своей искренней вере. Никто не требовал доказательств. Им нужна была причина, сосуд, в который можно слить весь свой страх перед бедностью, болезнями и беспросветностью. Рейн был идеальным сосудом.

Он слушал, и внутри него росло не отчаяние, а нечто иное. Холодное, ясное понимание. Он смотрел на эти открытые рты, на сверкающие глаза, на сжатые кулаки и видел не людей, а механизм. Примитивный, жестокий механизм самосохранения стаи, готовый раздавить любое инакомыслие. Его ненависть к ним потеряла эмоциональную окраску. Она стала фактом. Как камень. Как закон тяготения.

– Что скажешь? – обернулся к нему староста, совершая формальный жест.

Рейн поднял голову. Он встретился взглядом с Гаврилой, с Матвеем, с испуганным лицом Арины в толпе.

– Я скажу, что вы боитесь, – произнес он четко, и тишина стала абсолютной. Такого от него никто не ожидал. – Боитесь всего. Леса. Неба. Собственной тени. И боитесь меня, потому что я не такой. Вы называете это колдовством. Я называю это правдой. Вы – трусливые черви, копошащиеся в своей грязи. И вам не нужен суд. Вам нужна жертва.

Этих слов никто не понимал до конца, но их тональность, ледяная и презрительная, была понятна всем. Она оскорбила их до глубины души.

– Видишь! Сам признается! – завопил Матвей.

– Молчать, выродок! – крикнул староста, и на его лице появилась злоба. Ритуал был нарушен. Изгой посмел говорить. – Решение принимается. Завтра на рассвете – испытание водой. Привяжем да в омут, к старой свае. Если всплывешь – невиновен. Если… – он не договорил, но все знали конец фразы. Никто никогда не всплывал. Омут у старой сваи был бездонным.

Ропот одобрения прошел по толпе. Дело было решено. Справедливость (их кривая, деревенская справедливость) восторжествовала.

Часть III: Ночь перед концом

Его не заперли. Куда он денется? Вернули в хлев. Но теперь это была не просто конура, а преддверие казни. Рейн сидел на своей соломе, глядя в щель на редкие звезды. Зорька, корова, тихо мычала, чуя его состояние. Мысли, обычно острые и ядовитые, сейчас кружились медленно, как пепел.

Внезапно, сквозь тупое оцепенение, в памяти всплыл яркий, почти забытый осколок. Недавняя весна, два, а может, три года назад.

В Глухой Яр, словно заблудившаяся птица, залетел странствующий лекарь. Не старый и дряхлый, а среднего возраста, с живыми глазами и котомкой, полной снадобий и диковин. Он починил вывихнутое плечо сыну старосты, и в награду ему позволили переночевать и даже выставили кувшин грубого брага.

Вечером у колодца, разгоряченный выпивкой и вниманием, лекарь начал травить байки. И не о леших с русалками, а о настоящих чудесах.

«А в столице-то нашей, в Люминариуме, – голос его звенел, перекрывая вечерний писк комаров, – так там и вовсе сказка! Башни из белого камня, что до туч достают! И светятся они изнутри, без огня, одной лишь силой магии! А в центре – Академия «Арканум». Храм знаний для тех, в ком дар живет!»

Мужики скептически хмыкали, но слушали, разинув рты. Рейн, в тот вечер чистивший вдалеке загон, замер, вцепившись пальцами в колючую щетину метлы.

«Туда, – продолжал лекарь, широко разводя руками, – со всех краев Аэтерны едут юноши да девы. Кто с огнем в пальцах, кто с шепотом воды. Испытания там, говорят, строгие, отбор – жесточайший. Но коль истинная искра в тебе горит – тебя примут, накормят, оденут, научат. Выпустятся такие маги – одним взглядом крепости сокрушают или целые города от чумы спасают! Дорога туда для всякого открыта, было бы что показать!»

«Брехня! – фыркнул кто-то. – Сказки для дураков!»

«Верь не верь, а именно так! – парировал лекарь. – Сам-то я не маг, не прошел бы. Но видел их, студентов, в мантиях по городу – лица ясные, очи горят знанием, а не голодом. Сила у них… не слепая, а умная. Подвластная воле. Вот это да!»

Разговор вскоре перекинулся на цены на лен, но в голове у Рейна засело одно слово, одно имя, жгучее и недосягаемое, как те самые звезды: Арканум.

С того вечера это имя стало его тайной молитвой. Его единственной картой в игре, где все другие были против него. Оно грело в стужу и давало призрачную цель. Не стать «спасителем городов». Нет. Стать сильным. Неудержимо, абсолютно сильным. Чтобы больше никогда, НИКОГДА не быть тем, кого можно приговорить к утоплению у старой сваи.

Вот оно. Выход. Не бегство в лес на смерть, как советовал Яков. А дорога. Длинная, невероятная, смертельно опасная – но дорога к чему-то, а не от.

Плана не было. Было только знание. Знание, что он не пойдет на это «испытание». Знание, что он умрет сегодня, сейчас, или убьет. И второе казалось ему бесконечно более правильным. А потом… потом Арканум.

Он думал о своей силе. Об искрах. Они приходили с болью, с яростью. Он никогда не пытался их вызвать сознательно. Он боялся их. Но сейчас бояться было нечего. Страх кончился. Осталась только Воля. Воля добраться туда. Воля доказать. Воля взять то, что ему положено.

Он сжал кулаки. Закрыл глаза. Он не искал гармонии, не просил сил у стихий. Он нырнул внутрь себя, в ту самую черную, холодную пустоту, где жила его боль. Он собрал ее. Все: пинки, насмешки, голод, одиночество, взгляд Арины с жалостью, самодовольную рожу Матвея, холодный расчет старосты. Он сгреб это все в один тугой, раскаленный шар и удержал его где-то в груди, рядом с этим новым, стальным стержнем – решением идти в столицу.

Он не хотел просто искр. Он хотел Огня. Такого, чтобы спалил весь этот Яр, всю его ложь, всю его грязь. Чтобы от него остался только чистый пепел, на фоне которого его уход будет не бегством труса, а триумфальным шествием новой силы.

«Будь», – приказал он силе внутри себя. Не просил. Приказал.

И впервые что-то откликнулось. Не вспышка, а волна жара, прошедшая по жилам, сухая, как пустынный ветер. Он открыл глаза. В темноте хлева его собственные руки слабо светились, как раскаленные угли, просвечивая сквозь кожу. Он чувствовал мощь. Дикую, необузданную, свою.

Зорька беспокойно затопталась.

– Не бойся, – прошептал он, и его голос звучал чужим. – Тебя я не трону.

Он знал, что делать. Ждать рассвета не было смысла. Его путь лежал не через болото, а через огонь. И он унесет с собой всех, кто решил, что имеет право судить его жизнь.

Он вышел из хлева. Ночь была тихой и ясной. В домах горели огни – люди пили, празднуя свое «мудрое» решение. Дом Матвея, самый большой после старостиного, стоял напротив, его окно светилось. Там был его главный мучитель.

Рейн поднял руку, глядя на темный силуэт избы. Он снова собрал в себе весь свой гнев, всю обиду, всю волю. Он не думал о заклинаниях. Он просто представил, как это все, вся эта черная масса внутри него, вырывается наружу и превращает дерево в пылающий факел.

«Гори».

Из его ладони, тихо, беззвучно, выпорхнул маленький сгусток пламени. Он был не рыжим, а ослепительно-белым, с голубым ядром. Он пролетел по воздуху, как светлячок, и коснулся стены у окна.

И начался Ад.