Читать книгу Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом - - Страница 4

Вечер, конечно, прошёл с рыданиями и бесконечным проверянием, а не прошло ли у меня всё, не вернулась ли ко мне речь. Я бесконечно проговаривала это адское определение из химии, которое учила накануне. Вот помирать буду, а вспомню обязательно: «Аминами называются производные аммиака, в молекулах которых…»

Речь предательски ухудшалась, звуки были чудовищные, каша из звуков и даже присвистывания. Ну и постоянные всхлипывания, сморкания, крики… Потом я посмотрела на маму. Только родив, я поняла, как же это тяжело – когда болеет твой ребёнок, даже если это всего лишь сопли. Хочется из кожи вон вылезти и чем-то помочь. И я заткнулась… Замолчала, тихо плакала и украдкой что-нибудь говорила себе под нос.

Ночи той не помню совсем… Рано утром мы встали – я вот прям с трудом, нога волоклась за мной, рука висела пустым рукавом, речи нет, только звуки как у бизона… В дверь позвонили – это пришёл Константин Михайлович. С улыбкой спросил:

– Ну, готовы? Собрались, Наташа. Документы возьмите все какие есть. Алка, а ну-ка, хвост пистолетом! Соберись! Сейчас всё решим, а то нюни распустила…

«Конечно решим», – думала я.

Я растерялась совсем. Как будто выключили из розетки. Никогда в жизни я даже близко не испытывала такого ужаса.

Взяв меня под руку, Константин Михайлович помог мне спуститься с третьего этажа и сесть в машину. Мама шла рядом с сумками. Вот что значит педагог и тонкий психолог: мама молчала как партизан, ни слёз, ни причитаний, хотя боюсь даже представить, что творилось у неё в душе.

Мы приехали в Голицыно, в госпиталь погранвойск, девять этажей. Я шла, можно сказать, на одной ноге – вторую подтягивала за собой, иногда таща её за джинсы. Спасибо спортивному прошлому – мышцы были крепкие: пять лет батута и гимнастики и два года классического балета не прошли даром. Я держалась то за маму, то за Константина Михайловича. Зашли в большой кабинет начальника госпиталя. Седой дядя посмотрел на меня и строго спросил:

– Сколько лет?

– Ы-ы-ыцнась!

Седой посмотрел на Константина с вопросом – типа «переведи».

– Шестнадцать ей. Речь что-то тоже ушла, и нога, и рука…

– Идите на пятый этаж, в тридцать пятое отделение, в неврологию, вас там ждут.

Зашли в ординаторскую. Группа врачей в зелёных костюмах смотрели во все глаза, задавали непонятные мне тогда вопросы, и отвечать приходилось фигово, с переводом мамы и последующим рёвом. Я никогда так не плакала…

Молоточки, все дела. Поза Ромберга провалилась, не начавшись. Проба Бабинского тоже не удалась. Короче, треш и ужас. Начальник отделения сел на стул и сказал:

– Ну тут всё ясно… Мы знаем, что это такое. Но девочке шестнадцать, положить её к нам мы не имеем права, мы военные. Поезжайте-ка вы на Волоколамское шоссе, консультируйтесь. Если дадут добро, положим прям сегодня!

И мы поехали. На дворе девяносто третий год, навигаторов нет, телефонов нет. Недавно мы с мужем проезжали в тех местах. Божечки мои! Как можно было найти это место без гаджетов – загадка по сей день.

Приехали каким-то неведомым образом. Посмотрев моё заключение из госпиталя, тётенька в регистратуре сказала:

– Ну это вам к Завалишину надо. Он светило ого-го! Он это рассеянное знает, но его поймать нереально, вы же понимаете…

«Да какое рассеянное!!! Какой склероз! Вы что, вообще с ума посходили?» Ну это в голове моей что-то орало, кричало, материлось. Я же молча сидела на стуле рядом. Было так плохо и жалко себя, улучшением как-то и не пахло… Единственное, что я могла – плакать.

Тут подошёл Константин и тихо сказал:

– Алла, вставай-вставай. Пошли-пошли. Наташа, за мной…

Мы подорвались и пошли куда-то. Костя распахнул дверь кабинета. За столом сидел странный дядя в годах, с какой-то неврологической мимикой на лице. Я встала перед ним как на допросе. Костя сказал:

– Алла, знакомься, это профессор Завалишин!

Как это так? Как он это сделал?! Константин! Завалишин же светило отечественной неврологии!

И началось всё заново: позы Ромберга, проба Бабинского, молоточки, вопросы… Ну и, конечно, диагноз – рассеянный склероз! Я тогда этого не услышала почему-то. А картина была классическая, как из учебника по неврологии. Потом врач сказал:

– Тут сомнений нет, что это. Мы, конечно, можем её положить к нам, но, если есть возможность положить к военным, кладите туда. Ей только шестнадцать, а к нам в институт везут со всего Союза. Она тут такого насмотрится – выйдет моральным уродом. А там – курсанты, молодёжь. Всё не так страшно, пожалейте девочку. Все документы и рекомендации я напишу.

Мы вернулись обратно в госпиталь, и меня положили в неврологию как члена семьи военнослужащего. То есть как дочку Константина Михайловича.

Оформили документы и поднялись в отделение опять. За окном уже было темно. Передо мной распахнулась палата на шесть человек. Белая, чистая, с операционными кроватями, женщины-соседки были явно чьими-то мамами и бабушками. В цветастых халатах они ринулись знакомиться и общаться, это я помню как-то смутно, даже имён этих мариванн не вспомню.

Как подкошенная, свалилась на кровать. Ко мне сразу прибежала медсестра с капельницей, представилась Дианой. Я попрощались с мамой и Константином. Легла. Капельница капает, я лежу. А у моих соседок – сейшен: обсуждение политики, рассказы про сволочь-зятя, про таблетки, про врачей, про «Унесённых ветром». Под занавес закинутся салом с чесночком. Аромат на всю палату. Реагировать даже на это не хотелось и не моглось. Как же раздражали все, как же было плохо, как хотелось просто умереть или исчезнуть! Дальше – провал и темнота.

Пришла в себя я от жжения в руке, где капельница. Гляжу – а внешняя сторона ладони раздулась, как резиновая перчатка, иголка вышла из вены и фигачит под кожу, а клюшки эти всё щебечут! В голове громко раздалось: «А-а-а!» Я начала громко мычать – говорить-то не могу. Показываю: мол, помогите! Дамочки нажали на кнопку вызова сестры, мгновенно влетела Дианка, всё сняли, заклеили. Провал в сон…